Светлана Волкова – Джентльмены и снеговики (страница 24)
Танюша тоже ахнула – за себя и за Шанежкина – и надумала слепить ему памятник из тополиного пуха, благо, добра этого было навалом в сквериках, подворотнях и даже за шиворотом. Трудновато будет, пух – это вам не снег, хотя и похож, но ей ли не сдюжить, лучшему производителю снеговиков в окру́ге!
Набрав в подол платьица тополиной мягкой ваты, сдобрив ее слюной, на которую был щедр проголодавшийся к обеденному времени организм, Танюша вспотевшими ладошками слепила-таки некое кривобокое подобие снеговичка размером с мелкого пупса. Она подивилась минуту на уродца, но переделывать не решилась, а осторожно, как Бабасину конфетницу из синего чешского хрусталя, понесла на улицу Циолковского.
Круглая чугунная дверца в снеговиковый ад была отодвинута в сторону, рядом стояли двое огромных рабочих в грязных зеленых комбинезонах и напряженно пялились в отверстие люка.
«Ша-а-анежкин!» – сжалось в комочек Танюшкино сердце.
Дядьки увлеченно бросали в люк какие-то непонятные Танюше реплики, активно размахивали большими загорелыми руками, давали «туда» советы, сдабривая речь запрещенными Бабасей словами. Наконец из люка появилась чумазая усатая физиономия. Танюша замерла. Физиономия сплюнула на асфальт и заулыбалась, обнажив неожиданно белые зубы.
– Всё, мужики! Доделал. Теперь в контору и пожрать!
Рабочие вытащили из люка товарища, грязнющего с ног до головы, но такого счастливого, что редкие прохожие, пересекавшие мелкими перебежками улицу от тени до тени, невольно улыбались, глядя на мужичка. Вся троица присела у длинного деревянного ящика и с шумом принялась копошиться в инструментах непонятного предназначения. Танюша подошла к краю открытого люка и осторожно заглянула в глубь темной, пахнущей землей, лужами и затопленным подвалом дырищи. Журчания слышно не было, и эта непривычная тишина насторожила Танюшу.
– Ша-ааанежкин! – шепотом позвала она. – Ты здесь? Я куклёныша принесла. На тебя похож!
Пугающая пустота дохнула на нее сыростью.
«Эх, жаль, Шанежкин неправильным снеговиком оказался!» – с горечью подумала Танюша.
Это все из-за того, что шляпы лишился. Да не простая шляпа-то, а будто английский котелок, как у Чарли Чаплина. Ведра тогда кончились, но Танюшка раздобыла мелкий дырявый тазик. Из-за этого-то котелка мальчишки-дураки и дразнили его буржуем и английским шпионом. Но, как бы то ни было, лишаться шляпы до весны никак нельзя. Это все равно что потерять пионерский галстук.
Танюшка шмыгнула носом и снова заглянула в люк.
«А был бы правильным, стал бы тучкой или облачком. Дунула бы на куклёныша – и полетел бы он к нему в небо, за компанию с парашютиками одуванчиков…»
– Девочка, отойди от люка! – пробасил дядька в комбинезоне, да так громко, что Танюшка шарахнулась в сторону, споткнулась о крышку и выронила своего кривенького пухового пупса-снеговичка.
Тот распался на составные части, и легкий ветерок подхватил белые комочки, закружил их, смешал с тротуарной пылью и унес куда-то в сторону Фонтанки.
– Ратникова! – послышался веселый мальчишеский окрик.
Несколько ее одноклассников, окруженных вездесущей малышней, орущей комариной тучкой свернули с проспекта Огородникова на улицу Циолковского и замахали ей руками. В центре тучки, продев худую ногу со смазанной зеленкой коленкой под рамой взрослого велосипеда, катился Митька Щукин. Велосипед наклонялся из стороны в сторону, детвора галдела, отпугивая дремавших в тополях разморенных воробьев.
– Ратникова! – Щукин слез с велосипеда, и тут же следующий по очереди счастливый пацаненок поставил пыльную сандалию на педаль. – Тебя бабушка зовет. Беги давай, лицо у нее такое красное. Накажет, наверное, тебя за что.
Танюшка вскрикнула и побежала в свой двор, на ходу пытаясь сообразить, за что ее Бабася может выдрать. Постель убрала, в кухне не насвинячила, кран закрыла плотно, соседский таз в коридоре ногой не пинала. Вроде.
Бабушка стояла во дворе, большая, в длинном переднике поверх цветастого халата, и держала в руке листок бумаги. Едва завидев внучку, развернулась всем корпусом и, приложив бумажку к необъятной груди, тихонечко завыла.
– Таня! Поди сюда, девочка!
Она подошла, бабушка прижала ее голову к своему туловищу огромной пятерней. Танюшка почувствовала, как шаркают по затылку пальцы, всегда розовые, как ветчина, со вспухшими суставами, в мелкую белесую сеточку от постоянного дрызганья в воде.
– Бабасечка, что случилось? – почти шепотом вымолвила Танюша.
– Дед Бубенцов помер.
Бабушка отпустила внучкину голову и помахала ей перед носом листком.
– Телеграмма вот из Судака. Царствие ему небесное!
Танюшка усиленно заморгала, глядя на Бабасин колбасный румянец во всю щеку – в неровных пятнах, с белым жирком, как у вареной «Любительской», спускавшийся со щек на шею и вниз, к вырезу на халате. Смысл сказанного не совсем был понятен. Показалось, что есть где-то какие-то бубенцы и у бубенцов тех имеется дед. Так этот дед как раз и помер.
– Ну помнишь, он еще тебя на ноге качал? А ты ему, козявка, штанину опи́сала.
Танюшка смутно припоминала морщинистые сучковатые пальцы, за которые она хваталась кулачками, чтобы не упасть. И ногу – длиннющую, в клетчатом шлепанце… Качаться на ней неудобно…
Ей было стыдно, но, кроме ноги и пальцев, всего остального деда она, как ни силилась, так вспомнить и не смогла.
– Они с Мусей в пятьдесят шестом приезжали, тебе три стукнуло. Неужели не помнишь?
– Бабась, а ты себя в три года помнишь?
– А не было мне трех-то годиков. Я сразу отроковицей родилась, – весомо молвила бабушка.
Танюшка никогда не могла угадать, в какой момент Бабася шутила, а в какой говорила серьезно. Такой уж был у нее характер.
Дед Паша, а точнее Павел Григорьевич Бубенцов, приходился Танюше двоюродным прадедом. «Ушел с миром», как повторяла Бабася, на девяносто восьмом году жизни, пережив и свою престарелую дочь Мусю, и многих из младшей родни. Жил в Судаке с внуком Борей и его женой, тоже разменявшими последнюю предпенсионную пятилетку. Работал до войны инженером на симферопольском авторемонтном заводе, стариком уже сбежал на фронт, вернулся с медалью, после войны чинил лодки и мастерил детишкам механические игрушки. Дамский пол уважал и не матерился, чем выделялся среди местных. О смерти не думал. Крепкий был. Хотел дождаться столетия. Не получилось.
О Бубенцове в семье Ратниковых говорили мало: сказался несносный характер Бабаси, сумевшей поругаться со всей крымской родней. Но смерть Павла Григорьевича как-то примирила ее с существованием «той базарной ветки» и даже нагнала слезу под очки.
Танюшке же за всю ее жизнь ничего не рассказывали о прадеде, потому что сидел при Сталине как «английский шпион».
«Рано еще девку семейной биографией загружать, – упорствовала Бабася. – Придет времечко анкетки заполнять, тогда и узнает».
– Дед Паша, матери братец, дядька мой то есть, единственный среди Бубенцовых нормальный-то и был. Мир его праху. Шебутной, гусар, горячая кровь. Жену свою первую, Анку, выкрал.
– Как – выкрал? – удивилась Танюша.
– А вот так. Невестилась она, невестилась, а он – р-р-раз! – и спер дуру. Как тать татарский. На кой только ляд? Дурное семя Анка эта принесла.
Танюшка открыла было рот, но бабушка затянула тоненько и заунывно:
– Ой, го-о-орюшко-о-о-о! – И, резко оборвав надрывное плаканье, сухо кинула внучке: – Собирайся, Таня. Прощаться с ним поедем.
– А пионерлагерь?
Но бабушка взглянула на нее так, что Танюша возражать не рискнула. И лизнул кожу спины морозец: покойников она побаивалась. Одно дело снеговики: растаяли, как пломбир, и утекли кто куда. Погрустишь, порисуешь в тетрадке на полях скорбные деревья, и всё. А человеческий мертвец – это же совсем другое дело!
Фибровый чемоданчик, в котором собрали Танюше вещички в лагерь, стоял с распахнутой пастью на обеденном столе. Бабушка сосредоточенно инспектировала содержимое.
– Галстук вынь.
– Как же без пионерского галстука? – пискнула Танюшка.
– Неча.
Танюша послушно потянула за кумачовый хвостик. Рядом, на стуле, собиралась горка «ненужных» для похорон вещей: шортики с помочами на двух разнокруглых пуговицах, альбом с раскрасками, выклянченные у мамы пластмассовые бусы; набор открыток с кинозвездами, выменянный у Яшки на сломанную готовальню втихаря от отца, ремень для пионерской формы и белая, хрустящая крахмалом, как первым снежком, блуза.
Бабушка, впрочем, оставила Танюшин ситцевый купальничек, больше похожий на «песочницу» для мелюзги, проверила, плотные ли резиночки. «Чай, на юг ребенок едет. Не все за гробиком-то плестись!» Подумала – и заменила выцветшую тюбетейку на огромную не то шляпу, не то панаму, в которой могли поместиться две внучкиных головы. Или даже две с половиной.
Билеты до Симферополя, хоть и с хлопотами, все же достали – из брони, на вечер того же дня. Помогла «скорбная» телеграмма и не реализованная в Бабасе драматическая актриса. К похоронам, назначенным на субботу, как раз успевали. О целесообразности поездки никто из родных спросить у бабушки не решился, мама лишь высказала робкое предположение: может, мол, не гонять дочку, пожалеть? Но Бабася стояла на своей правде, как пленный идейный комиссар: Бубенцова надобно Танюшке предъявить, – а хотя б и мертвого. Все-таки прадед, пусть и двоюродный, родная кровь. Мама согласилась. Отец же ничего возразить не мог – был в плавании где-то в Карском море.