Светлана Весельева – Поганый лес (страница 2)
Митька смутился, провёл рукой по волосам. Непослушные светлые лохмы давно нуждались в стрижке. Мать ругалась, что его шевелюру ветер даже в хате треплет.
— Чья же это? — улыбнувшись, спросила Анна. — Ты нездешняя вроде? В гости к кому приехала?
Девушка молчала. Зелёные глаза смотрели ласково, на лице лёгкая улыбка, щёки разрумянились от бега.
— Ты проходи, садись. Поужинай с нами, — пригласила Анна. — Отец-то где? — повернулась она к Митьке.
— Там в лесу. Липку он рубил. А деревья вой подняли. Гнали меня до самого дома, ветками били, — зубы у Митьки стали выбивать дробь, мешая говорить. — Я думал, он быстрее меня домой прибежит. Я-то вон её спасал, медленно бежал. А потом ещё птицы налетели, думал, заживо склюют…
— Ничего не понимаю, — встревоженно сказала Анна. Она потрогала Митькин лоб. — Какой вой деревья подняли? Отец остался дерево рубить? На ночь глядя? Один?
— Не знаю, я убежал. Мы убежали. Там чертовщина какая-то творится. Я говорил, не надо в Поганом лесу рубить, так батька разве послушает? Думал, он раньше меня прибежит. Я ведь с ней бежал, — он кивнул на гостью. — Тебя зовут-то как?
Девушка молчала. Сняла тулупчик и платок, положила на сундук. Села возле стола на лавку. Подняла на Анну лучистый взгляд.
— Может, глухая? — тихо спросила Митьку Анна.
Митька пожал плечами. Может, и глухая. Разве мог человек с нормальным слухом стоять и смотреть на орущий лес?
— Будешь Беляна, раз имени своего называть не хочешь. Надо же тебя как-то называть. Согласна? — спросил он.
Гостья кивнула. Анна стала собирать на стол. На лице её проступил румянец, руки двигались суетливо, дрожали.
— Мить, ты мне толком объясни, что случилось, — попросила она. — Когда отец вернётся?
— Да не знаю я! — вспылил Митька, тут же одумался и уже спокойно продолжил: — Надо мужиков собирать и на поиски идти. Один я туда не вернусь. Леший там буянит или черти. Там из дерева кровищи полилось, как с порося!
— Да что ты такое несёшь? — воскликнула Анна, и в голосе её послышались слёзы. Она потянула к глазам передник, чтобы вытереть глаза.
Митька встал, обнял мать. Прижал к груди её голову. Анна чуть отступила назад, живот мешал прижаться к сыну.
— Я к старосте пойду, — сказал Митька, гладя мать по голове. — Попрошу, чтобы мужиков созвал. Пойдём на выручку. Найдем батьку, не плач.
— Я сама пойду, — вдруг решительно сказала Анна. — Тебя слушать не станет, погонит самого в лес. А мне не откажет. Побоится перед севом, — она погладила торчащий живот.
Митькины возражения она слушать не стала. Бабе на сносях отказывать в просьбе — урожай сглазить. Анна набросила на плечи шерстяной платок, сунула ноги в старые растоптанные сапоги.
— Ты гостью-то корми, — крикнула она сыну из сеней, закрывая за собой дверь.
В хате стало тихо. Беляна сидела за столом, смотрела на Митьку ласково. На её лице не было беспокойства, словно она не понимала, что произошедшее с этой семьёй очень страшно.
Митька отчего-то смущался, глядя на неё. Кожу на щеках пощипывало от вспыхнувшего румянца. Вот глупость! Отец там плутает среди взбесившегося леса, а он тут с барынькой в гляделки играет.
Митя вернулся к столу, сел. Взял остывший блин, сложил его преувеличенно-старательно, макнул в сметану, откусил.
Сегодня последний день Масленицы. Поп запретил сжигать чучело и пускать огненное колесо. Сказал, что весна приходит потому, что бог так велит, а не потому, что селяне языческие обряды справляют.
На площади у церкви всё равно гуляние будет. И если бы Митька ушёл на праздник пораньше, не было бы никакой липки и взбесившегося леса. Водил бы сейчас хоровод с девками, весну зазывал. Может, даже поповну Лизоньку за белую ручку подержал.
Митька кивнул Беляне, приглашая её попробовать угощение. Девушка взяла блин, сложила его, макнула в сметану, откусила. На губах её осталась белая капля, и Митька поймал себя на желании утереть пальцем её губы.
Что, если отца уже нет в живых? Митька ведь давно вернулся. Отец — крепкий мужик, он должен был быть уже дома. Митя был очень похож него: русоволосый, сероглазый, долговязый. Плечи его уже начинали шириться. Отец говорил: «Ещё не кобель, но уже не щенок».
Митька положил блин на стол. Тревога не давала сидеть спокойно. Он поднялся, постоял перед образами, перекрестился. Выглянул в окно, ожидая увидеть мать со старостой. Поверит ли Фёдор Игнатьевич в Митькины рассказы? Хорошо бы барынька словечко замолвила, так ведь молчит, словно без языка.
В сенях, наконец, раздались голоса, шумно вошли люди. Басовитый голос старосты кого-то гнал домой:
— Ступай, нечего тебе тут делать, сами разберёмся! Ступай, говорю!
Дверь открылась, в хату вошла мать. Следом, тяжело дыша, ввалился староста — грузный бородатый мужик с близко посаженными подозрительными глазами. Он сразу занял собой чуть не полхаты. Из-за его плеча тянула голову старая мать батюшки Алексия — Домна.
— Иди домой, матушка, — повернулся к ней староста. — Не твоё это дело. Сами управимся.
— Да я только дух переведу и уйду сразу, — пообещала старуха. Она проворно обогнула массивное тело Фёдора Игнатьевича, пересекла хату и уселась на лавку.
— А это кто ж такая? — восхищённо проговорила Домна, глядя на Беляну.
— Племянница моя из Спицевки, — соврала Анна, не желая отвлекать старосту от главного разговора.
— Откуда это у тебя такая племянница? — Домна уставилась на Анну цепким взглядом.
Одета старуха была в чёрное с ног до головы. Лицо её нездорового желтоватого цвета изрезали крупные морщины. Но глаза оставались молодыми, подвижными, живыми.
Анна отвела взгляд, умоляюще сложила руки.
— Фёдор Игнатьевич, помоги, ради бога, — напомнила она о себе старосте, который с любопытством разглядывал Беляну. — Помоги Ванечку моего отыскать!
— Что там приключилось? — спросил староста Митьку, усаживаясь на лавку и берясь за край блина.
— Черти там, Фёдор Игнатьевич! Богом клянусь! — Митька перекрестился. — Стали мы с отцом липу рубить, а дерево взвыло человечьим голосом. Кровищи со ствола натекло! Липа ветками стала нас бить. Я побежал, а батька отстал. Деревья били меня, догнать пытались. Из земли вылазили. А птицы огромной стаей следом летели…
— Прямо вылазили? — уточнил староста, жуя блин.
— Да вот у неё спросите! — указал Митька на Беляну.
Староста наклонился к сидящему рядом Мите, громко втянул воздух, обнюхал. Покачал головой. Откусил от блина ещё кусок.
— Что, гнались за вами деревья? — спросил он Беляну.
Девушка улыбнулась, пожала плечами и опустила голову.
— Племянница твоя на голову убогая? — громко спросила Домна.
— Фёдор Игнатьевич, батюшка, заступись! — Анна всхлипнула. — Не оставь меня с детьми без кормильца. Что те черти с Ванечкой моим сделают? А как в ад утянут? Убьют? Как же я тогда одна-одинёшенька? Заступись, батюшка! Если ты не поможешь, где мне помощи искать?
Она опустилась на стоявшую возле печи табуретку, склонилась и, прижав к животу ладони, заголосила, раскачиваясь в стороны. Домна, кряхтя, вылезла из-за стола, подошла к Анне, прижала её голову к своему животу и укоризненно воззрилась на старосту.
— Да понятное дело, надо искать, — задумчиво сказал Фёдор. — Но что мужикам сказать? Был бы твой Ванька пьяный и заблудился — это понятно. Никто бы не спросил, зачем ночью в лес тащиться. Пошли бы. Замёрзнет ведь, если не искать, болеть будет. Помрет еще. Оно хоть и не зима уже, а ночами холодина. Да… Но черти? Деревья, которые из земли лезут? Кровища из ствола?
Он снова наклонился к Мите и понюхал воздух.
— Да не пил я! — возмутился Митька.
— Ты, Фёдор Игнатьевич, зря парня обижаешь, — вдруг вступилась Домна. — Место там гиблое. Не зря тот лес Поганым зовут. Всё идол этот языческий! Не зря он там поставлен, охраняет он что-то. Кладбище там, говорят, раньше было языческое, а у идола людей в жертву их богу приносили. Неупокоенные души там. А под идолом колдун лежит, страшный был человек. А где не отпетые покойники, там и нечистая сила. Спасать Ивана надо!
Анна стала всхлипывать тише, обрадовавшись поддержке.
— Но мужиков туда посылать — верная гибель! Тут ты прав, надо утра ждать, — закивала Домна головой.
Анна оттолкнула старуху и заплакала громче.
— А чего идол? — спросил староста. — Идол за вами тоже гнался?
Фёдор Игнатьевич посмотрел на Митьку. Тот отрицательно помотал головой. Староста задумался.
Анна вдруг схватила Домну за руку, крепко сжала, глухо застонала. Старуха посмотрела на неё. Анна задышала коротко и неровно. Её тело пронзала боль, но показать это при посторонних она не могла.
— О-о-о, — протянула Домна. — Так, Игнатьевич, давай ступай домой. Завтра на рассвете мужиков соберёшь и на гору погонишь. Митька пусть дорогу покажет. А я батюшке Алексию скажу, чтобы икону дал мужикам, когда в лес пойдут. С нечистью топорами не совладаешь.
— Чего это ты распоряжаешься, матушка? Сам знаю, когда кого куда посылать, — обиделся староста на старушечью вольность.
— Иди, — повторила Домна и многозначительно повела головой в сторону Анны. — И пошли кого-нибудь из мальцов своих к Устинье. Пусть берёт свой узелок, с которым к бабам ходит и бежит сюда. Да поторопись!
Староста посмотрел на Анну, скривившуюся от боли начавшихся родов. На лице Фёдора Игнатьевича появилось растерянное, почти испуганное выражение. Жена его рожала часто, шумно и суетно. Фёдор Игнатьевич в такие «непростые» дни старался оказаться очень занятым хозяйственными делами на другом конце села. Староста поднялся, пообещал всё сделать «как надо» и, прихватив с собой блин, вышел из хаты.