Светлана Тулина – Маленькая Птичка большого полета (страница 16)

Вот так, именно умничка, именно лучшая, султан будет доволен и прочая чепуха… Пусть даже на самом деле это вовсе и не так, да и сказать хотелось совершенно иное. Но острую колючку обидных слов, наиболее точно выражающих мнение Кюджюкбиркус об умственных способностях Ясемин, вот уже который раз снова приходится удерживать на кончике языка. Потому что если эту колючку выплюнуть — ничего хорошего не получится, Ясемин будет дрожать еще сильнее, потеряет остатки разума и забудет даже то, что уже усвоила на прошлых занятиях. Уж такая она, эта Ясемин, нежная да робкая, чуть что не так — и листочки ее сворачиваются. Все ж таки как удачно ей подобрали это имя, или же это имя на нее наложило такой отпечаток, кто знает… Но соответствует одно другому просто идеально.

И — о, Аллах! — как же трудно оказалось быть на месте наставницы-калфу! Пусть даже и только для двоих учениц… Будь на то ее воля — Кюджюкбиркус ни за что бы не согласилась, да только какая собственная воля может быть у перчатки богини? Никакой, в том-то и дело! Вот и приходится учить глупых, и стараться при этом не слишком часто сетовать на их неумелость и нерасторопность. О, как же хорошо теперь Кюджюкбиркус понимала, почему у калфу всегда делались такие кислые и недовольные лица, когда обращали они свои взоры на гедиклис!

Впрочем, понимала это уже вовсе не Кюджюкбиркус.

Хадидже.

Свершилось! Велик Аллах, и столь же велика Богиня, и их промыслом бывшей Кюджюкбиркус присвоили первое гаремное имя!

И какое!!!

Рахат-лукум? Что там рахат-лукум! А все сорок блюд, ежедневно положенных любимой жене султана — не хотите?! Вот именно что все эти сорок блюд, а не имя, а рахат-лукумом пусть жалкие наложницы пробавляются, ничего слаще не видавшие и не едавшие!

Не в честь какой-то там глупой луны, пусть даже и тридцать три раза прекрасной, розовой, полной или ослепительной! Не в честь не менее глупого цветка, пусть даже и с самыми наибелейшими лепестками и наинежнейшим ароматом — подумаешь, цветок! В садах Дар-ас-Саадет их полно, и каждый мимопрохожий волен сорвать любой. Или наступить, не заметив.

Цветов много, а вот Хадидже у пророка Мухаммада, мир ему, была первой женой. Первой — и единственной до самой своей смерти, остальные уже потом появились. И, если вспомнить — это ведь именно пророк Мухаммад, мир ему, сказал: «Сердце мужчины может принадлежать только одной женщине»! Ах, какие чудесные слова, как сладко замирает от них сердце бывшей Кюджюкбиркус, а ныне — Хадидже.

Чудесные слова, чудесное имя! Чудесен пророк Мухаммад. мир ему.

Такое имя не могло достаться кому ни попадя, такое имя дорогого стоит.

Когда-то очень давно, когда Шветстри, наверное, и на свете-то не было, в Дар-ас-Саадет уже была одна Хадидже, названная так в честь жены пророка — это имя тогда носила недавно умершая Махфируз, мать шахзаде Османа. Тоже, наверное, не простая была женщина, не зря же прежний султан приблизил ее одной из первых, и первой же осчастливил сыном. Не заболей она — наверняка стала бы валиде, ну да все в руках Аллаха. И богини, конечно. Очевидно, богиня правильно рассудила, что две Хадидже, названные так в честь именно жены пророка, на один Дар-ас-Саадет — это слишком много, вот и расчистила для своей избранницы путь. Сначала к чудесному имени, а там — кто знает? — может быть, и к сердцу будущего султана, ведь Османа даже хасеки Кёсем называет наследником, несмотря на то, что он вовсе даже и не ее сын. Одна Хадидже его родила, другая родит ему сына-наследника — о, какие сладкие мысли, на них, как на медовый сироп, слетаются невидимые бабочки и начинают танцевать в животе…

А то, что еще одну гедиклис нарекли этим же именем — ну так все же знают, что ее-то как раз не в честь жены пророка назвали, а в честь той самой Махфируз, по прихоти всего лишь хасеки Кёсем, а вовсе не по воле богини и Аллаха, есть в этом маленькая разница, правда?

— Нет-нет, Ясемин! Не останавливайся! Видишь, его тело начинает отзываться на твои ласки! А ведь он евнух. Если даже ему приятно — представь, как будет султан обрадован твоими умениями! Умничка, ты прекрасно все поняла, и получается все у тебя просто отлично! Ах, какая же у меня хорошая ученица! Просто отрада сердца!

Получается у нее, как же! Да негодный мальчишка вчера чуть ли не заснул от этих никуда не годных ласк, с таким же успехом Ясемин могла бы просто щекотать его под мышками — результат был бы еще и получше, пожалуй. Но — колючка снова засунута за щеку: Ясемин старательна, и сегодня противный мальчишка уже не смеется над ней, как вчера было. И не зевает напоказ, наоборот — губы сжал, дышит часто. Конечно, он может и притворяться — евнухи хитры, понял, что от него требуется, и решил подыграть. чтобы отвязались и отпустили по его евнуховским делам. Да только вот даже на расстоянии трех локтей отлично видно, что у него кожа мурашками стянута, словно от холода. И это — в массажном зале бани, что рядом с парильней! Нет, не притворяется он, еще чуть постараться — и начнет вполне себе дрожать, как и полагается. Может быть. даже постанывать начнет. Все-таки умничка Ясемин.

А Хадидже — еще большая умничка.

Нет, не случайно хасеки Кёсем тянула так долго, не по злой прихоти или какому капризу — по воле богини тянула она, не иначе. Она должна была проникнуться достоинствами Кюджюкбиркус и подобрать ей не менее достойное имя, соответствующее и единственно подходящее, а такое важное дело не терпит спешки. Ну и что, что султан или даже шахзаде в любой миг может заменить это волшебное имя новым, но сейчас это имя ее, она его заслужила по праву, а Кюджюкбиркус осталась в прошлом, как и Шветстри ранее. А богиня проследит, чтобы и новое имя, буде сменит оно Хадидже, было не менее важным и значащим. Это Хадидже понимала и во всем полагалась на волю богини.

А еще она понимала, что имя обязывает.

Хадидже бинт Хувайлид, первая и до самой своей смерти единственная жена пророка Махаммадда, мир ему, была женщиной сильной и умной, дочерью богатого купца, вершившей все дела своего обширного дома и посылавшей караваны во все уголки обитаемого мира. А главное — и это особенно сладко грело сердце — она сама предложила пророку Махамадду, мир ему, жениться на ней, и он, величайший из людей, не посмел обидеть ее отказом.

Ах, какое имя! Какие дает надежды, какие заманчивые открывает пути и возможности…

— Что здесь происходит?

Калфу Кюмсаль, чтоб ее иблисовы отродья всю жизнь за пятки кусали! И как же не вовремя вошла она в массажный зал, у Ясемин только-только получаться начало!

Ясемин ойкнула и отпрыгнула от каменной плиты, словно скорпионом укушенная. Младший евнух, совсем еще мальчишка, пискнул, скатился с теплой массажной плиты и скорчился под ней, подтянув колени к груди. Но убежать он больше не пытался, Хадидже хорошо его запугала, в красках расписав, что бывает с младшими учениками евнухов при их неподчинении бас-гедиклис самой хасеки Кёсем — тем более, если эту бас-гедиклис зовут Хадидже. С десяток набившихся в зальчик малявок-гедиклис, которые еще миг назад подсматривали и старались запомнить все что можно к собственной пользе, быстренько поотворачивались и сделали вид, что их совершенно не интересует происходящее у массажной плиты, да и никогда не интересовало вовсе. Только Мейлишах шагнула вперед, спеша защитить подругу и принять на себя гнев наставницы, так не вовремя вошедшей в парильню.

Но не успела. Хадидже оказалась проворнее, ужом ввинтившись между ними.

Имя обязывает.

— Прошу простить, госпожа, но все происходящее целиком и полностью только моя вина! Это я настояла, чтобы мы еще раз повторили урок о доставлении ночных радостей!

Главное — улыбаться приветливо и открыто, и кланяться пониже, наставницы все это любят, а Кюмсаль, возведенная в калфу совсем недавно из простых массажисток — так и особенно.

— В парильне?! На массажной плите?!

Ох ты, Иблис! Она же усматривает в этом скрытое оскорбление, намек на ее собственное недавнее прошлое…

Хадидже склонилась еще ниже.

— Разумеется, госпожа! Ведь высокое искусство массажа способно доставить ничуть не меньшее удовольствие, чем танцы на ложе, и я как раз показывала подругам некоторые приемы, которыми старательные и мужелюбивые жены Калькутты радуют своих повелителей.

— Да что ты могла показывать?! Ты ведь даже не икбал! На тебя ни разу не падал благосклонный взгляд ни самого султана, ни его сыновей! Ты ни разу не переступала порога его спальни! Что может ни разу не избранная знать о ночных удовольствиях?!

Ах, какие неприятные слова «ни разу», причем трижды повторенные! Кюмсаль осознала, что никто тут не имел наглости отпускать обидных намеков в ее адрес, и слегка успокоилась. Но, успокоившись, тут же перешла в наступление, сочтя своим наставническим долгом поставить на место зазнавшуюся гедиклис. Пусть даже та и любимая ученица самое хасеки Кёсем… или, скорее. именно потому, что любимая ученица.

Это она, допустим, зря. Еще неизвестно, кто кого тут на место поставить сумеет — новоиспеченная малоопытная калфу, которая старше Хадидже совсем не намного, или же сама Хадидже, одна из «доверенных девочек» Кёсем!

И, разумеется, поставить так, что никто не сумеет обвинить ее в непочтительности.