Светлана Соколова – Твари (страница 1)

Светлана Соколова

Твари.

Глава

Алан горел. Огонь разливался под кожей, то обжигая до черноты, то оставляя ледяную корку. Тряпье, которым накрыла мать, не грело — оно лишь пахло ее потом и бедой. Но большего у них и не было.

В голове стоял туман. Сон лип к реальности, как грязь к сапогам. Голоса всплывали из темноты обрывками, будто сквозь толщу воды:

— ...сколько ему лет-то?

— ...четырнадцать...

— Щуплый. Кости да кожа.

— Так господин... еды нет...

— ...помрет ведь...

— ...двадцать монет. Не больше.

В первый раз он очнулся от толчка. Колесо скрипело, будто жаловалось. Алан открыл глаза. Сырой воздух, холодный и липкий, забирался под одежду. Над головой клочьями висел туман — серый, тяжелый, как вата.

Тело тряхнуло.

“Телега?”

Он повернул голову. Из молочной мглы выплывали серые каменные плиты. Замок. Он стоял над дорогой, как черная птица, сложившая крылья.

“Где это?”

Мысли тягучие, как смола. Не сцепить в одно. Темнота снова потянула вниз, за веки. Второй раз его вырвало из сна шумом. Комната небольшая, стены дышат камнем, в углах лежит предрассветный мрак. Дверь скрипнула, вошел здоровый, как медведь мужик..

— Пришел в себя? — голос хриплый, скрежещущий. — Господин велел дать зелье. Шоб жил.

Жесткими пальцами задрал Алану голову. Горло сжалось. Горькая жидкость обожала язык, потекла внутрь, обжигая пищевод. Алан поперхнулся, кашель разорвал грудь.

— А ну, не балуй. Глотай. Еще на тебя зелье переводить.

Мужик развернулся. Сапоги застучали по камню, удаляясь. Алан снова уснул.

Когда солнце пробилось в узкое оконце — похожее на бойницу, как глаз в шлеме — зашел господин. Двигался плавно, бесшумно. Тень скользила за ним по стене. Подошел к кровати. Глянул остро, как ножом полоснул. Приложил ладонь ко лбу. Пальцы были холодные, пахнущие неизвестными лекарствами. Приоткрыл веки.

— Зелье давал?

— Да, господин, — ответил мужик из угла.

— Еще в обед дашь. И вечером. Понял?

— Будет исполнено.

Господин вышел. Не сказав ни слова самому Алану. Будто его тут и не было. Будто он — вещь, которую проверили и оставили лежать. Через пару дней лихорадка отступила. Тело стало легким, невесомым, чужим. Но пахло от него кислым, старым. Зашел мужик.

— Проснулся? Будешь мыться. А то вошей тут разведешь.

Он вышел. Через время пришла пожилая женщина, повела его в соседнюю каморку. Там стояла большая емкость, наполненная горячей водой. Пар поднимался к потолку.

“Вода... Горячая”, — мелькнуло в голове. Невероятная роскошь. Как сон.

Он погрузился в воду, но удовольствие умерло, когда женщина взяла в руки мочало. Оно было жестким, как проволока. Она терла сильно, до скрипа, до красноты. Казалось, она сдирает не грязь, а саму кожу. Снимает его старую жизнь. Волосы дергала больно, чуть не выдрала корнями. Алан терпел, сжав зубы. Пискнешь — хуже будет. Весь розовый, обескровленный, он поплелся в комнату. На кровати лежала чистая одежда. Чуть позже принесли суп.

От аромата перехватило дыхание. Пахло мясом. Настоящим мясом.

Он ел и плакал над миской. Слезы капали в бульон, растворяясь в жире, но он не останавливался. Ложка дрожала в руке. Они давно перебивались с шишек на кору. А здесь... здесь была еда.

Когда голова начала работать, возник вопрос: “Где я? Что тут делаю?”

Ответы пришли вечером, с тенями. Господин вернулся. Теперь Алан его узнал. В деревне звали Черным. Говорили — некромант. Зомби, конечно, никто не видел, но боялись все. Он покупал больных детей. Говорил — “в услужение”, да только потом их никто не видел. Алан попытался вспомнить, как это было. Звон монет. Чей-то голос сквозь туман: “...хочешь есть?...”.

Или ему приснилось? Он будто кивнул. Или это тоже было в бреду?

Они не говорили прямо, что продают. Но он чувствовал: мать стоит спиной, считает. Голод заставлял делать такое, о чем потом молчали. Видимо, когда брюхо пустое, совесть отключается. Алан посмотрел на свои чистые руки. Кожа розовая, ногти обрезаны. Их готовили. Но для какой работы? Дверь заскрипела, пропустив господина. Следом зашел служка, ставя у кровати тяжелое кресло. Господин опустился, складки черного платья легли на пол, как вода.

— Вижу, ты встал, — голос тихий, но заполнил всю комнату.

Алан дернул плечами, чувствуя, как напряглись мышцы под чистой рубахой.

— Да, господин.

Он стоял босиком на холодном камне. Нужно было показать, что может принести пользу. Срочно.

— Что мне нужно будет делать? — голос сорвался, он откашлялся. — Я умею... За скотиной ходить. За лошадьми. Дрова рубить, воду таскать... Всякую тяжелую работу.

Алан перечислял, но видел: господин не слушает. Взгляд скользил по нему, как лезвие по ткани.

Чутье холодило внутри, но Алан продолжал, сбивчиво:

— Считать умею. Сколько зерна, сколько дров...

Бровь господина поползла вверх. Взгляд буравил, пронизывал насквозь.

— Грамоту знаешь?

В повисшей тишине было слышно, как трещит свеча. Алан сглотнул.

— Да. Мать учила. И читать, и писать.

Легкая усмешка тронула губы господина. Тень улыбки, в которой не было тепла.

— И что же ты читал?

Алан замялся.

— «Трактаты Срединного»... «Звездную карту»... Да много всего.

Господин подался вперед. В глазах вспыхнул жадный интерес.

— Кто тебе дал эти книги?

Алан опустил глаза.

— Мать дала. Она... всегда книги берегла. От бабки досталось.

Господин откинулся на спинку кресла. Тень легла на лицо, скрыв глаза.

— Мда. Книги нынче не в цене. — Он постучал пальцем по подлокотнику. Сухой стук. — Мир перевернулся. Книги есть, а дети идут как лот на аукционе.

Алан молчал. Ему нечего было возразить.Господин помолчал, разглядывая Алана, как мясник разглядывает тушу.

— Обычно мне приносят пустых — тихо сказал он. — Молчаливых. Их проще... использовать.

Он встал. Подошел вплотную.Пальцы сжали запястье — не больно, но не отпустить.Проверил пульс.

— А ты думаешь. Это меняет дело.

Алан замер. “Меняет дело”. Как? В лучшую сторону или в худшую? Он не спросил. Страшно было узнать ответ.

Господин отпустил руку.

— Несколько дней набирайся сил. Потом скажу.