Светлана Шульга – «Последний Хранитель Многомирья». Книга третья. «Возвращение» (страница 12)

Ночью Фло Габинс ворочалась. Забросив пустые попытки заснуть, муфлишка встала, надела теплое серое платье, накинула сверху легкую душегрею, собрала волосы за уши, протянула лапу к круглому светильнику, что недавно изобрел Фрим. Потрясла его, как растолковывал изобретатель, но металлический предмет не выпустил ни одной искры света. Мамуша отложила светильник и взяла проверенный надежный стеклянный фонарь, что стоял на табуретке у двери, торопливо зажгла внутри его стенок свечу да и вышла из дома.

Жилище дедуши Пасечника было на другом конце деревни. Дорога туда проходила через храмовую площадь, мимо развалин, что провожали фигуру муфлишки, закутанную в душегрею, черными окнами. На душе было тяжко. Но свет, что горел в окнах уцелевших и новых, наскоро собранных подобий жилищ, разгонял наступающую густую темень. Где-то, как и в фонаре мамуши Фло, мерцали свечи. А где-то дрожали тускло «фримовы светильники».

Во всей деревне мало кто спал. Вспоминали, что случилось утром на площади, и много разного шептали, о чем цветные муфли и подумать бы не осмелились. Но нынешние муфли с побледневшими шкурками не молчали.

Если бы храмовница слышала, о чем шушукаются деревенские жители под покровом ночи, она бы шикнула на каждого и топнула на каждого ногой. Но сейчас ей важно было услышать, что может рассказать о ее пропавшем Хомише бородатый рослый муфель Вака.

Фло Габинс не пришлось будить ни хозяина жилища, ни его гостевых обитальцев. В просторном пне, что пропах медом и цветочной пыльцой, было шумно.

За поздним столом сидели Вака Элькаш, храмовница Жоли, еще один взрослый муфель с серым бугристым лицом и дедуша Пасечник.

Едва Фло Габинс открыла дверь, как их голоса, громкие до того, смолкли. По испуганным глазам было понятно – они обсуждали то, что обсуждает вся деревня. Они говорили о рыжеголовом Роу, о его странной выходке. О том, как дурно меняются муфли и все Многомирье.

– Не время для бабочек снов и в этом жилище? – замерев на пороге, оглядела всех Фло Габинс, задула свечу в своем фонаре и, не решаясь занести ногу в комнату, уточнила у хозяина уютного пня: – Буду ли доброй гостьей, если войду?

– Так не видал тех бабочек уж сколько ж времени никто и нигде, – кивнул головой муфлишке старый хозяин. Он встал со стула навстречу поздней гостье, поманил ее лапой. За столом переглянулись и улыбнулись входящей.

– Не видела и я, – поддержала дедушу Пасечника мамуша Фло и подошла к большому столу. – Дурно, что исчезли яркие и светлые. Хорошо, что не стало черно-красных. Глазели они своими глазищами мутными, мучили и меня, и всю деревню.

– Вот и добро, что исчезли, – покашлял в кулак Вака Элькаш и тоже встал. Мамуша вгляделась и увидела изменения. Его борода стала намного короче и аккуратнее, как и волосы. Росляк любезно выдвинул пустующий стул, и мамуша Фло, разгладив юбку, присела.

Середину круглого стола украшали высокий, крупный глиняный кувшин и круглая хлебница, наполненная с горкой сухарями и мореными корешками. Перед каждым муфлем стояла глубокая кружка с напитком.

– Доброй ночи всем, добрые муфли, – поздоровалась Фло Габинс, обежав глазами собравшихся, и чуть приклонила голову. – Благодарю и самого доброго хозяина за то, что пустил и вас на поселение, и меня в гости.

– Что ж не пустить? – раскинул лапы дедуша Пасечник и пересел на табурет, что стоял рядом с мамушей. – Это печаль на порог не верно пущать. А добрых муфлей, как и радость – впущу завсегда. Один добрый муфель – всегда хорошая беседа. А одна радость сможет звездаллион печалей низвергнуть.

– Верно заметил хозяин наш, – прицокнул языком довольно Вака Элькаш и хлебнул из своей кружки. Мамуша Фло почувствовала сразу знакомый сладковато-едкий аромат. Вака Элькаш поднял еще раз кружку. Хмельная пена осталась на губах и пролилась на бороду.

Сердечко храмовницы сжалось, и кружка запела голосом Фио Габинса: «Эль, эль, эль! Эль, эль, эль! Моя Флошечка готовит славный эль, эль, эль…»

Песня прозвенела как мелодичные, но печальные колокольцы. Мамуша Фло даже закивала головой в такт звяньгающему «эль, эль, эль». Колокольцы звенели и готовы были уже оглушить, но их прервало громкое «дук» тяжелой кружки, что опустилась на деревянный стол. Мамуша Фло вздрогнула, и песня печальных колокольцев вместе с голосом Фио Габинса смолкла.

На плечо муфлишки опустилась мягкая морщинистая лапка дедуши Пасечника.

– Наша Фло не только достопочтимая храмовница. Много у нее талантов, – говорил старый хозяин жилища. – Фло, гости наши не ведают, позволь, им скажу? – мамуша кивнула, и дедуша продолжил: – Эль ее знатен, как и твой, Вака Элькаш. А уж иные настои да травы и эля ядренее. Мамуша наша ими и славится на все Многомирье. Она всем поможет. Всегда помогала.

Храмовница Жоли протяжно выдохнула и уставилась на Фло Габинс. Муфель с серым лицом подался вперед. Лапа Ваки Элькаша сама собой опустилась вместе с кружкой, и та опять издала громкое «дук».

В глазах каждого, кто сидел за столом, отразилась надежда. Но Фло Габинс поспешила резко перебить дедушу:

– Ох-ох-ох, лишнее завернул. Не давай хода пустым обещаниям. Не дари надежду зазря. Нет чаев более, как и не было. Знаешь ведь, – и мамуша Фло закусила губы до красноты.

– Нет, значит? Мда. Даже в нашей деревне любили лечиться и бодриться чаями Фло Габинс. А моим сынушам мы в квартале торговцев особливо покупали чай добрых снов, – проговорил с нескрываемой горечью муфель с серым лицом.

– Силы в цветах нет или в лапах моих, неведомо, – сказала виновато храмовница. – Вместе с цветом шкурки и силы травницы покинули меня. Сколько ни пыталась, не возвращаются вспять.

Дедуша Пасечник прихлебнул из своей кружки, и лицо его передернулось. Он сжал кулачки, похвалил заново эль Ваки Элькаша и заговорил:

– Что ж, скажу вот чего. Большого волшебства подавно нет, забыл уж даже, было ль оно. Ничего, жили – не тужили. Мир без волшебства – это непростой, но живой мир. А вот мир без радости – такому миру долгой жизни не пожелаешь. Дурной такой мир. Жить в нем лихо лихое.

– Дедуша, дедуша, ох-ох-ох!– покачала головой Фло Габинс. – Ты ли такое говоришь? Уж не та ли окаянная морока тебя накрыла, что и несчастного Рыжика Роу на площади скрутила?

– А чего? И ничего не морока. Пороки то. Неведомы они были добрым ярким муфлям. Так вот сызнова поползли, – громко хлебнул дедуша эля, утер губы. – Старый я и помню окаянные времена, те, про какие вы и в книгах читать страшитесь. Дурно было. Пороки поднялись из нижнего мира и чуть не одолели всех. Но, хвала нашему Хранителю, все переменилось. Радостецветы повсюду зацвели. Вот разве есть такие богатства, что дороже радостецвета? Скажи, Вака Элькаш, – обратился он к рослому муфлю.

Тот помотал головой и приложился к своей кружке. Вака пил эль как воду. Жадно. И большие глотки проходили по его горлу и падали внутрь, но не утоляли жажды.

– Скажи ты, достопочтимая храмовница Жоли, – теперь хозяин жилища глянул на муфлишку в желтой юбке и платочке.

Та показала на горло, пожала плечами и отрицательно покачала головой.

– Скажи ты, папуша Ронз, – дедуша обернулся к муфлю с серым уставшим лицом. Муфель посмотрел исподлобья на всех и сказал глухим голосом:

– Есть. Дороже всего моему сердцу мои пропавшие сынуши.

Все приложили кружки к губам. Все, кроме мамуши Фло. За стенами жилища завыл ночной ветер, и где-то далеко застрекотала песнянка горемычная.

– Давай и мне кружку, – внезапно попросила гостья хозяина. – И эля давай. Спробую твой эль, Вака Элькаш.

Пока дедуша искал кружку в деревянном шкафу без дверец и наливал янтарную жижу из небольшой бочки, мамуша Фло решилась обратиться к незнакомому угрюмому муфлю.

– Чует сердце, велика твоя беда. Как зовут тебя, добрый муфель?

– Меня кличут папуша Ронз, – представился тот. Вся его одежда была сера, как и изможденное лицо. Глаза были блеклы и неживы. – Я и храмовница Жоли, мы из деревни Мшистых камней. Я бригадиром тамошним был.

– Верно ты сказал, бригадир Ронз, – мягко поддержала его Фло Габинс, – что толку от монет да украшений, когда они не помогут, не заговорят с нами голосами любимых, не обнимут их лапками. Все померкло. И солнце душ наших, и солнце Многомирья.

– Не от такой ли печали чаи твои, мамуша, силу потеряли? – предположил дедуша Пасечник и поставил перед ней кружку. – Не одна радость ушла, она и волшебные способности увела.

– Нет Хранителя, нет волшебства, нет Многомирья, – согласился с горечью бригадир Ронз и поднял кружку со вздохом. В ответ на эти слова тяжелая лапа Ваки Элькаша вместе с кружкой резко ударила по столу. Эль выпыхнул из нее и обдал стол и всех сидящих янтарными каплями и пеной.

– Нос кверху! Уши востро! – почти прорычал Вака. – Пока живы законы добрых муфлей, пока мы заодно, никто нам не страшен. Не дело такое трекотать. Утром об том говорила на площади наша почтенная Фло Габинс, и на том завсегда стоять и я буду. Ежели надо, с ней рядом буду стоять. Как дерево арбор!

Дедуша Пасечник одобрительно кивал головой, вытирая разлившийся эль.

Лапки мамуши Фло сами потянулись к кувшину. Она решительно наполнила кружку, сделала жадный глоток и прыснула, словно напиток из кувшина обжег горло. Эль с пеной вновь разлетелись во все стороны, а мамуша Фло закашляла и замахала лапами. Остальные незло рассмеялись.