Светлана Шевченко – Жить. Сборник (страница 7)

Голод, с тех пор, как сгорели Бадаевские склады, стал осязаемым, а не предполагаемым. Как ни была запаслива Муся, а продуктов было совсем немного. И цены росли стремительно. И те деньги, что присылали дядя Олег и папа, уже не казались достаточными.

– Там мука – раз, – загибала пальцы, поднося их под нос по очереди всем женщинам, Муся, – там картошка – два, молоко сгущенное – три.

Там было немного крупы, там была чечевица. Там остались засахаренные ягоды в банках, там остались Элкины консервы и вино.

И трагичным шёпотом Муся говорила, закатывая глаза:

– Там даже водка!

И Таня с Таткой не выдерживали и хихикали, хотя водка, как и табак стали ценнее денег.

Водки в магазинах не было с самого начала войны. Сгущёнка нужна была для близнецов и беременной Шурочки, а потом, как знать, и для ребёнка понадобится. Мука, подумать только, мука – это невероятное теперь богатство! Невозможное!

Осень захватывала город стремительно, сентябрь был холодным, а октябрь – ещё холоднее, и было понятно, что зима будет ранней.

И если и был хоть какой-то призрачный шанс добраться чудом на дачу, то это требовалось сделать сейчас, немедленно! Пока снег только присыпает изредка белой крупой город. Но никаких способов выбраться из города женщины придумать не могли.

***

Татка снова ищет глазами девушку, и становится легче, застывший намертво, кажется, навсегда сухой комок в горле как будто отпускает – что мы без тебя делали, Элка?

***

Татка стояла в очереди в булочную. На параллельной улице, а не на своей, там нет теперь булочной. Очередь не двигалась совершенно, и Татка с тоской смотрела в начало очереди и переводила взгляд в хвост, слегка приободряясь. Тем, кто в конце стоял, ещё дольше мёрзнуть. И рот открыла: в конце серого хвоста стояла Элка! Элка тоже посмотрела на Татку и кивнула едва заметно.

Ничуть не утратила Элла своей породистости и красоты. И смотрелась среди резко посеревших, тусклых женщин с ничего не выражающими лицами – как артистка среди рабочих и колхозников.

Шевельнулась привычно ревность, вспомнилось некстати 22 июня, а об этом думать – нельзя, нельзя! И Петька, который говорит, что Элла – мировая девочка, девочка что надо, хоть и видная, и неприступная, и вообще, высокого полёта птица.

Лицо у Татки «сквасилось», как сказала бы Муся, и тут же снова рот открылся сам по себе. Элка! Со своей роднёй! У которых, может, есть ещё машина? У таких могущественных родственников – наверняка есть, найдётся какой-то способ помочь им добраться до дачи?! И Татка вертела мысль то так, то эдак, то загоралась надеждой, то расстраивалась, что какая тут может быть надежда? Кто им Элла, а кто они ей? Но отоварив карточки, отошла в сторону, кусала пальцы и грызла губы, ожидая, пока отоварит карточки Элла.

И когда та, поравнявшись с Таткой, чуть приостановилась, отлепилась от стены дома и пошла рядом, совершенно не представляя, как спросить и что спросить.

– Все ушли? – внезапно спросила Элла.

И было, конечно, понятно, что она про мужчин.

Татка рассказала, что да, все.

– Виктор.., – Элка запнулась, продолжила, – и Петя – пишут?

– Пишут, – коротко ответила Татка и, не желая настраивать Элку плохо, торопливо добавила, – почти каждый день пишут. Они вместе.

– Хорошо.

– Элла, а ты как тут? – сбилась Татка.

– Я тут с дядей и тётей, – спокойно рассказывала Элка. Их район сильно бомбили. Папа ушёл. Мать ушла. Братьев старших первыми забрали. Дядя – тут. Тётка из детского доктора стала врачом на все руки, работает в стационаре.

– А вы? – спросила Элла, не глядя на Татку.

– У Татьяны, – выдохнула Тата и так же ровно рассказала про папу, мальчиков и беременную Шурочку.

– И все – иждивенцы, – не то спросила, не то подтвердила Элла.

А Татка быстро, пока не передумала, сбивчиво, торопясь, стала спрашивать про машину.

– А зачем тебе машина? – строго переспросила Элла.

И Татка, сомневаясь и даже пугаясь собственной решимости, рассказала про дачу, ледник и подпол.

– Там может уже и нет ничего, – глядя в сторону, рассуждала Элла.

И Татка призналась, как перед отъездом они устроили там разгром, чтобы казалось, что здесь уже кто-то побывал. И тут же пожалела обо всём, что успела рассказать Элке, потому что та, глядя вверх, на окна дома, сказала:

– Машина есть. И грузовик, и легковая. Но ты же знаешь, – глянула с сожалением на Татку. – В личных целях использовать их нельзя. И всюду – патрули. И за город точно не выехать. И вообще.

Татка кивнула, стараясь изобразить равнодушный вид, а Элла, прикусив свою прекрасную губу белыми зубами, вдруг сказала:

– Я подумаю. Я подумаю, что можно… Ты адрес ваш скажи, я к вам приду. Даже если не придумаю – зайду.

И Татка, радуясь, что закончился наконец этот тягостный для неё разговор, уже развернулась и сделала пару шагов к своему дома, но Элла схватила её за рукав и, приблизив губы к самой Таткиной щеке, зашептала:

– Таточка, ты никому, слышишь, никому про продукты не рассказывай! Будет хуже. Будет намного, намного хуже, чем теперь, я знаю.

И ушла.

Элла пришла через два дня, когда Тата решила, что та и забыла уже и про их разговор, и про Татку вообще. Дома никому ничего про случайную встречу не рассказывала, поэтому все были, мало сказать, изумлены явлению Эллы, которая, как фокусник из рукава, достала карту и принялась излагать свой план. Такой ужасный и сомнительный план, что соглашаться с ним нельзя было! Никак нельзя! Но они согласились.

Элка машину, если уж совсем честно, украла. Конечно, взяла без спроса и собиралась вернуть, но Татьяна смотрела с таким ужасом на Эллу, которая, оказывается, умеет эту машину водить!

Они тряслись от страха, не переставая, не разговаривали всю дорогу до той самой точки на карте, где Элка их высадила. Ещё раз – уже в сотый, договаривались обо всех экстренных случаях, но разве всё предусмотришь.

– Мы сошли с ума, – сказала Татьяна, и Татка была с ней совершенно согласна.

Но там мука – раз, сгущёнка – два, и даже водка! За один малюсенький шкалик водки на рынке можно обменять столько продуктов! А всё, что ещё оставалось от родителей у Татьяны мало-мальски ценного, стремительно таяло.

Татке казалось, что идёт она быстро, но выходило, что медленно. За городом было, как ни странно, теплее, или от ходьбы у них хоть немного согревалась кровь. Если бы не ветер, который поднимал с земли мусор, сухие листья и мелкие камни и бросал им в лицо, было бы совсем хорошо.

Они чуть не прошли поворот, но вовремя остановились, и Татка старательно избегала думать – а что если? Что если Эллу остановит патруль? Теперь всех ловят: дезертиров, шпионов и просто тех, кто подрывает дух граждан. А что если Элка не сможет так же лихо «одолжить машину», как проделала это теперь? А что если на даче люди – и люди с недобрыми намерениями? Или там уже всё нашли и вынесли, и они зря тратят силы?

И тем более старательно Татка не думала про тот летний день, когда ждала Виктора и ждала, что он скажет, непременно скажет!

Они были так счастливы, что, кажется, сил стало в десять раз больше. И ледник был цел, и подпол, и они работали, работали, работали, лишь бы не думать. Не думать, как всё было до войны. Не думать, что им предстоит провести тут часть ночи, и огонь разводить ни в коем случае нельзя.

Они радовались каждой находке, трясущимися руками укладывали в ту самую тележку банки, оборачивали мешки и паковали, паковали. Сначала преувеличенно бодро и громко переговаривались: как хорошо, что Муся на дачу из города переезжает основательно! Муся закупалась продуктами так, как будто им не лето жить за городом, а по меньшей мере – год. Так раньше казалось Татке. Тут были и высушенные сухари, и лапша большим мешком, и мука, и крупы, и консервы с тушёным мясом. И никогда ни одно яблочко, ни одна ягодка у Муси не пропадала. Что не съедали летом, всё варилось, засахаривалось, засушивалось. И водка нашлась, и вино Элкино.

Потом устали, переговариваться перестали. Темнота быстро заполнила не только углы, но середины комнат в доме, завладела садом. Ветер нещадно рвал ветви деревьев, жалобно звенели стёкла, и каждый звук, который Татка с Татьяной издавали в замершем тёмном доме, казался чужеродным, ненастоящим.

Долго рассуждали: имеют они право выпить вина или нет? И решали, что должны, потому что в доме был нещадный холод. А им ещё тут надо провести сколько-то часов, прежде чем выдвинуться к обусловленному месту назад. И им нужно тепло, и силы, совсем чуть-чуть.

Они устроили из матрасов и одеял «гнездо невиданной птицы», как сказала Татьяна. Мостились, прижимались друг к другу, откупорили вино и сделали по большому жадному глотку. Казалось, что они остались вдвоём на всём белом свете. Или, может быть, уже умерли? Но просто не поняли этого ещё. Все звуки казались страшными, даже шёпот, и они жались, жались друг к другу, и вдруг Татка поняла, что Татьяна плачет. Она плачет без всяких звуков, открыв рот, и от этого было ещё страшнее.

И она тормошила Татьяну, сжимала её пальцы, прикладывала её руки к своей груди и быстро, торопливо говорила:

– Танечка, нельзя, нельзя, не плачь, нельзя плакать теперь, мы потом поплачем, когда доберёмся домой.

А потом плакала сама, и Таня проделывала всё тоже самое уже с ней. И Татке было невозможно представить, что совсем недавно она была холодна, неприступна и почти ненавидела эту маленькую хрупкую женщину, которая теперь – её семья. Казалось, на много километров вокруг нет ни одной живой души, и оттого Татьяна становилась ещё ближе.