Светлана Шевченко – Жить. Сборник (страница 8)

Они вышли из своего ненастоящего убежища гораздо раньше, чем планировали. Татьяна сказала:

– Как будто в склепе, лучше идти потихоньку.

И хорошо, что решились, потому что тележку было не сдвинуть с места. Пришлось возвращаться в дом, перекладывать часть банок в какие-то тряпки, вязать их узлами и крепить к рамам велосипеда. Ехать на нём теперь не выйдет, но его можно катить. О том, что Элла может их не встретить, старались не думать.

Элки не было. Прошли все условленные сроки. Прошло ещё время. Машина не пришла.

– Пойдём, – сказала Татьяна. – Надо всё равно идти.

А Татка в ужасе смотрела на неё и понимала, что они просто не дойдут! И даже не поверила, когда услышала звук мотора. Они сиганули, как нашкодившие кошки, в кусты, дышали тяжело и сипло, закрывали друг другу ладонями рты. И смотрели во все глаза. Потому что сюда они приехали на легковой машине, а это был маленький грузовик.

Машина остановилась, а мотор всё ещё работал. И они слышали, как открылась и захлопнулась дверь со стороны водителя, и невысокий человек в кепке – уж точно не Элка – обошёл нос машины и заоглядывался по сторонам. Но тут толкнулась пассажирская дверь, и оттуда выскочила легко – Элла! И тоже стала озираться и махнула в сторону мужчины, который что-то ей выговаривал. Только тогда Татка вылезла из кустов. Говорить не могла, просто стояла. У Элки через щёку шла красная царапина. Но от расспросов она отмахнулась – пришлось повоевать, мол, ерунда.

Бояться, трястись и ужасаться сил уже не было.

Элку, конечно, поймали. Поймал этот самый невысокий коренастый водитель и, не разобрав сразу в пойманном воришке Элку, пытался её скрутить, так она и получила царапину. А потом, несмотря на все уговоры, даже со слезами, притащил Элку к дяде.

– Как он кричал! – изумлялись Элка. – Что я безответственная, что я ненормальная, и много чего ещё! – она усмехнулась. – Но мой дядечка – очень хороший человек. И если нас остановит патруль, то мы – беженцы.

– Но лучше бы нас не остановили, – сердито буркнул водитель и покосился на Элку, неодобрительно покачав головой.

***

Такой уж сегодня случится день, когда Татка будет вспоминать и вспоминать. И ничего с этим не поделаешь.

***

Элка с водителем торопились затаскивать узлы, а Татьяна с Таткой еле на ногах держались. Татку неудержимо клонило в сон, но когда они смогли наконец затащить тюки, тележку и велосипед в квартиру (водитель, Тимофей Егорыч, ругался шёпотом и говорил: «Чтобы все видели, как же! Ну ждите гостей теперь!»), – сон как рукой сняло. Только теперь поняла, как страшно было в опустевшем, разгромленном, тёмном и стылом доме. Но ещё сильнее за них с Татьяной боялись те, кто остался ждать.

«Тимофей Егорыч, – отдувалась Элка. – Нет никого и затемнение, авось, за беженцев примут! Давай-давай, Тата, бодрей!».

Водитель ушёл, продолжая бормотать и ругаться, и выговаривать Элке, что её, небось, дома ждут. Элка отмахивалась и уходить не торопилась. Татьяна совала водителю какие-то свёртки, а Муся, ох уж эта Муся, смотрела на Татьяну так, что могла бы прожечь дыру или сжечь Татьяну дотла, как ведьму в средние века! От свёртков и кулёчков Тимофей Егорыч отказался и смотрел на их семейство с жалостью, с какой смотрят на убогих.

Элка осматривала их «хоромы» с любопытством, и было непонятно, одобряет она или наоборот, потому что иногда Элка едва заметно приподнимала бровь или покачивала головой.

Разбирать продуктовые сокровища при Элке не стали. Но тоже пытались с ней чем-нибудь поделиться. А Элка сказал:

– Вы так не выживете, – и смотрела на Шурочку. – Я зайду ещё, – сказала так, что было ясно, что зайдет, даже если её никто не пригласит.

Когда закрыли дверь за Элкой, все наконец кинулись к тюкам, а Муся прикрикнула и велела всем сесть и не мельтешить.

Татка с Татьяной наперебой рассказывали о своих приключениях, и выходило, что всё было смешно как будто, а не страшно. Для тех, кто с ними не ездил. А Татка с Татьяной, не сговариваясь, оставили этот страшный поход и ночь – только для них двоих.

Теперь у Татки много таких воспоминаний. Разделенных с кем-то на двоих, или на троих, или вовсе тех, которые приходится тянуть на себе одной.

Муся позволила вскрыть одну банку с мясом, развела её в кипятке, и все не спорили, потому что суп – это питательней, чем просто мясо. И покрошила лапши. Так мало лапши, что она растворилась, кажется, в супе.

Татка смотрела на Мусю с укоризной – зачем жадничать? А потом уснула за столом, с ложкой в руках. Проснулась, когда Татьяна с Мусей уже разбирали продукты. Ей ужасно хотелось спать, но ещё сильнее – видеть, что они настоящие богачи, и что продуктов теперь много, и им не грозит голод, о котором все вокруг говорят. И который многих уже коснулся, потому что у многих, у очень многих запасов нет никаких совсем. Только карточки. Хотя карточки выдают и на хлеб, и на крупы, и на жиры, и даже на рыбу и мясо, но часто, кроме хлеба, ничего не купить. Не успеть, или попросту не завозят в гастроном.

Татьяна записывала в тетрадку, а Муся взвешивала кулёчки и мешочки в руках или прикидывала вес на глаз: сколько у них муки, сколько и каких круп, считала консервы. Татке казалось, что много, очень-очень много еды! А Муся складывала страдальческим домиком брови и говорила, что мало, и надолго им этого не хватит. И сердито отбирала у Татки консервы, из которых та соорудила «крепостную стену», чтобы казалось, что консервов ещё больше.

Утром Татка ходила на рынок, добыла амбарный замок, и они вдвоём с Татьяной, опасаясь звать слесаря, просто прибили железные какие-то планки к дверцам шкафа и сами повесили этот замок. Ключи были у Муси. От себя самих еду прятали.

– Как теперь не думать, что еда – вот она, – гладила Татьяна массивную дверцу шкафа.

– А хоть думай, хоть не думай, мимо меня – крошка не пройдёт, – отвечала повеселевшая Муся.

Муся, Мусенька! Они бы умерли, если бы не Муся! Конечно, и Тата с Татьяной понимали, что экономить еду надо, но так, как по крохотным порциям делила драгоценные продукты Муся, им бы в голову не пришло.

И поджимать губы и делать деревянное лицо, как Муся, когда Шурочка или мальчики принимались скулить: «Живот сводит, хоть лепёшечку бы сделали», – они с Татьяной не смогли бы, уступали бы.

И всё равно, Татка считала тогда, что они – настоящие богачи! Как же она ошибалась!

Сколько времени с их похода прошло, Татка не помнила. Но ту ночь помнит. Ужин был скудным, Татка никак не могла уснуть и слышала, что Татьяна тоже не спит – вздыхает. Мусю слышно не было, но как оказалось, она тоже не спала. Сначала Татка подумала, что ей просто чудится, и даже закрывала и открывала ладонями уши, чтобы понять, есть этот странный глухой стук или нет.

– Тата, кажется, в дверь колотят, – сиплым шёпотом позвала Татьяна.

– Да, – просипела в ответ Татка.

Она слышала, как Татьяна крадётся к столу и чиркает спичкой, и зажмурилась, потому что когда неясный огонь свечи выхватил Татьянин силуэт в темноте, поняла, что лоб заломило от того, как она таращит глаза.

Татьяна оглядывалась на Татку, и Татка, хотя предпочла бы, чтобы им обоим показалось и послышалось, но выползла из постели и, стараясь двигаться бесшумно, прокралась к Татьяне.

Теперь много разговоров, что по пустым квартирам ходят «криминальные элементы», да и те, кто остался без запасов. И все знают, что управхоз их – тот ещё «элемент» и сам не стесняется заходить в квартиры эвакуированных под предлогом «проверки».

Им не чудилось. Странные глухие удары, очевидно, шли от коридора, от двери на лестницу.

Пока из своего угла к ним шаркала Муся на больных ногах, Татка изо всех сил мечтала, что те, кто колотит в дверь с небольшими перерывами, попросту уйдут. Тараща глаза, они смотрели на Мусю, а Муся отвинчивала от края стола мясорубку, на которой перебила вот только днем крупу.

Холодный чугун лег в Таткину руку неудобно, она перехватила его и даже руку приподняла, как будто решаясь, уговаривая себя, что если там, за дверью, кто-то с недобрыми намерениями, она и впрямь ударит.

Сцепившись пальцами, крадучись, как будто они сами – «криминальные элементы» или потерявшие совесть и стыд мародёры, стараясь почти не дышать, не то чтобы звякнуть ключом в замочной скважине, Татьяна с Таткой вышли из комнаты в коридор. Да, монотонный, глухой стук шел от двери, теперь это было очевидно.

Хриплый голос из-за двери между глухими ударами повторял:

– Пустите, пустите.

Голос Татьяны на удивление был твёрдым:

– Вы кто и к кому?

А Татка так и тряслась, и чугун в руке ходил ходуном, и она боялась, что сейчас его выронит.

Сначала за дверью была тишина, а потом голос, который был тихим и глухим, стал вдруг громче, отчаяннее:

– Зоя я, Зоя, Зоя Торошкина, мне Тата, Наташа адрес этот дала, пустите!

Татка уже пальцы Татьянины отпустила, но Татьяна, откуда только бралась твёрдость и сила, остановила и, строго глядя на Татку, спросила как будто у неё, а не у того, кто за дверью:

– Вы одна, Зоя? Кто с вами?

– Одна, нет, со мной дети, двое, сестра, пустите же, пустите нас!

Потом после той ночи Татка видела много ужасного. То, что говорила Зоя, было только началом. Но потом на жуткое сил уже не было, а тогда – ещё оставались силы ужасаться.

Муся отпаивала девочку. Маленькую девочку с выбивающимися из-под шапки рыжими волосами, удивительно похожую на кого-то, но Татка тогда никак не могла отчего-то вспомнить, на кого? Вторую, ещё меньше, поила с ложечки Татьяна. А Зойка, бойкая пухленькая Зойка была теперь худой, и глаза стали большими. Она хлебала подслащенный кипяток и говорила монотонно, глядя в пустоту, даже когда смотрела кому-то в лицо.