Светлана Семенова – Дневник девочки. Биографические очерки о трех поколениях одной семьи (страница 12)
Этот странный случай произошёл в начале учебного 1968 года. Тогда все подружки стали чем-то заниматься после уроков. Ира Гуртовенко рисовала, собиралась поступить в художественную школу, Таня Никитина брала уроки фортепьяно на дому. А я начала ходить в кружок юных натуралистов.
Мама аж обрадовалась, что увлекусь, захочу стать, как она, биологом. В кружке были рыбки, клетки с хомяками, морскими свинками, птицами, теплица. Хоть я и люблю животных, но кружок юннатов бросила и стала искать другую «нагрузку» после уроков. Тогда родители и решили, что лучше всего заниматься музыкой, и купили пианино на мою голову. Аж за 500 рублей в кредит!
Рабочие еле-еле втащили его на четвертый этаж, двери с петель сняли, чтоб протиснуть из нашей узкой прихожей в зал. Благодаря пианино у нас наконец-то стало более современно и будто просторнее от того, что оно похоже на зеркало. В черной полировке его боковой стенки отражаются окна со вьющийся традесканцией в кашпо и занавески с крупными жёлтыми полосами; в полировке передней стенки – модный сервант, где из розового стекла – графин и рюмочки, селедочница голубого и другая праздничная посуда. В отражение попадают старомодные диван и этажерка с шишечками и книжными полками и вазочками – подарками маминых учеников – на белой мережковой салфетке. К счастью, благодаря пианино мама сняла со стены допотопный гобеленовый коврик с медведями Шишкина «Утро в лесу» и повесила над новым инструментом портрет Шопена.
Папа сказал:
– Наконец-то, убрала это мещанство! Надо бы, Ира, и этажерку освободить от мещанских безделушек и салфеточек.
Мама промолчала и не освободила.
Гм! Почему? Похоже, мама не считает их мещанскими. Как и папа, она часто говорит, что не любит мещанство. Что я знаю о мещанах? Это люди, которые не только больше любят вещи, чем людей, животных, природу, но и мелочные, с плохим вкусом, ограниченные, не стремятся к знаниям, думают только о своих интересах, а не об общественных. Конечно, мама совсем не похожа на них. Наверно, папа зря называет мещанскими эти салфеточки, вазочки, статуэтки, раз они нравятся маме. Правда, коврик с медведями мне тоже не нравился. В то же время мне не нравится, что папа положил на шифоньер свои рулоны ватмана, холста, а под койку с панцирной сеткой и никелированными спинками – мольберт и подрамники, на деревянную тумбочку – тюбики с красками, кисточки, паяльник с канифолью, отвёртки, кусачки, коробку с шурум-бурумом: радиолампами, предохранителями, винтиками и тп. Вот они-то и создают в доме настоящий беспорядок! А мамины белые салфеточки, симпатичные вазочки и милые статуэтки дают уют, красоту и порядок. Что лучше?!
Теперь продолжаю рассказывать про пианино. Итак, я позвала соседку с третьего этажа Гумерову, чтобы показать ей белоснежные клавиши и зеркальные стенки фортепьяно, пахнущие свежим лаком. На моё приглашение черноглазая Гузель ставит руки в боки и заявляет строго:
– Зовёшь, чтоб похвали-и-ться!?
– Нет, не хвалюсь, – отвечаю растерянно, ведь думала, что просто делюсь хорошей новостью.
– Не-не-е, Све-точ-ка, хвалишься! Это не хо-ро-шо!
Оказалось, моя мама слышала этот разговор, и сказала потом:
– У-у! Какая подружка непростая, строгая! Любит поучать, делать замечания. Наверно, станет учителем или судьёй, что тоже неплохо.
О СТРАХЕ И КОЛЛЕКТИВИЗМЕ
14 октября 1971 года
Лена Попова пришла в нашу подготовительную группу садика зимой. В отличие от нас ей давно исполнилось 7 лет – пролежала осень в больнице и опоздала 1 сентября в 1-й класс.
У нее были густые светлые волосы, короткая стрижка с прямой чёлкой, большие тёмные глаза с черными ресницами и широкими бровями, стройная фигура, но Лену не все считали красивой, наверное, из-за слишком строгого взгляда, порой угрюмого.
Неулыбчивая новенькая с большим бантом на макушке вела себя, как взрослая: не баловалась, не капризничала, хорошо выговаривала слова, умела читать, не стеснялась отвечать на занятиях.
Прошло месяца два. Во время тихого часа, когда воспитательница вышла из спальни, Лена присела на мою кровать и с серьёзным видом шёпотом спросила:
– Знаешь про чёрного человека?
Я отрицательно помотала головой.
– В чёрном-чёрном доме жил один человек, – начала она рассказывать мне на ухо. – Когда он умер, положили его в чёрный-чёрный гроб, понесли на кладбище, опустили в чёрную-чёрную могилу. А потом чёрной-чёрной ночью увидели, как он идёт с кладбища, подходит к дому, открывает дверь, протягивает черную-чёрную руку и как закричит: «Отдай моё сердце!»…Затем рассказала ещё что-то подобное; уверяла, что всё было на самом деле.
Мой страх проявился не сразу, а дома. Как всегда, на ночь мама дала мне стакан тёплого молока, уложила в кровать, поцеловала, выключила свет и вышла из комнаты. Вдруг в голове закрутились картинки из лениных страшилок. Такой кошмар я испытывала впервые – боялась открыть глаза, двигаться, дышать: казалось, ужасные призраки находятся рядом! Сон долго не приходил, в середине ночи я уснула, и, проснувшись, впервые в жизни обрадовалась привычным вещам: солнечному свету, запаху молочной манной каши, ругани в соседней квартире и певучему голосу молочницы у подъезда дома:
– Мо-ло-ко! Кому моло-ка-а!
Таких, как я, трусливых лениных слушателей оказалось несколько человек. Самые бойкие две девочки сказали ей:
– Хватит пугать! Всё это ты сама выдумываешь!
– А вот и не сама! Мне рассказали! – возразила Лена.
– А зачем неправду повторяешь?
Попова только ухмыльнулась. Тогда они пожаловались воспитательнице, и та при всех сказала маме Лены:
– Во время тихого часа ваша дочь сама не спит и другим не дает, пугает страшными историями.
– Почему Лена не спит? – удивилась модная родительница, жена военного. – Хорошо спала даже с палкой между коленями после операции, был перелом ног, нельзя было двигаться. Не понимаю, что сейчас произошло?
– Сами слушают, им нравится, как рассказываю, а потом я и виновата, – пробурчала Лена.
Мы с упреком согласились, мнение взрослых услышали и сами решили, как быть. Теперь, если она подходит к кому-нибудь, то другие строго предупреждают:
– Лена, опять хочешь пугать? Уходи! Не мешай!
Она отходит, глядя косо.
Со мной она больше не разговаривала, правда, мы и раньше не были подружками.
Тогда я мою маму не спросила, как надо было с Леной поступить; прошло время, вспомнила и решила узнать:
– Мам, нужно заступаться за человека, если его не то, чтобы обижают, а делают замечание, что он обманывает?
– Заступись, но проси всех, чтобы его простили на первый раз, дали время исправиться. Если второй раз обманет, то больше не заступайся. Пусть думает над своим поведением.
– Мам, а как же дружба? Один за всех и все за одного!
– Дружба дружбой, но друг не должен быть обманщиком, вором, а друзья не должны покрывать такого. Это называется ложный коллективизм, а есть коллективизм истинный. Детям сложно их различать, поэтому вы должны советоваться со взрослыми, учителями, родителями.
Надо же! Как непросто-то в жизни! Конечно, я могла бы заступиться за Лену, но тогда сомневалась. Ведь, с одной стороны, считала Лену хорошей. С другой стороны, разве хорошие люди могут обманывать, нарочно пугать доверчивых? Да еще пугать так, что начинаешь темноты бояться. Теперь-то понимаю, что страшилки – это выдумки, вроде шутки, но шутки не доброй, а злой.
Думаю, когда Лена окончит школу, ей надо идти в писательницы, она запросто сможет стать и артисткой. Ведь после нее я слышала от разных людей много всяких страшилок, но Ленины были ужаснее и интереснее.
Мои страхи иногда повторяются, например, когда в подъезде перегорает лампочка, то жутко проходить мимо квартир, где недавно умер кто-то из соседей. Я бегу по лестничной клетке, не чувствуя под собой ног. Недаром говорят, что страх похож на паралич, на туман в голове. Заметила я у страха одну странность – стоит кому-нибудь из живых людей оказаться в подъезде, как вмиг боязнь куда-то девается.
Тьфу! Тьфу! Тьфу! Настоящих фантомов до сих пор я так и не встретила, а видела только в кино. Страшные фильмы смотреть хоть и боюсь, но обожаю ужасно.
– У нас во всех комнатах свет горит почём зря! Всё какие-то приведения ходят. Не понимаю, зачем ты им нужна?! – насмехается мама.
– На всякий случай, – отшучиваюсь. – Вдруг к тебе придут, а увижу я. Всё равно неприятно.
Тьфу! Тьфу! Тьфу!
30 октября 1971 года
Ой! Синичка садится на кормушку за нашим окном. Прыг-скок! Клюет семечки. Какая милая!
Через день, 1 ноября, моей сестре Наташе исполняется 23 года. Справлять будет с друзьями в ресторане. Она просила родителей подарок сделать деньгами.
Сегодня буду смотреть по телику в 23.05 «Гражданские и лирические песни Франции»: Шарль Азнавур, Беко, Франсуа, М. Амон, Брассенс, Эдит Пиаф.
7 октября были тоже хорошие программы из ГДР: концерт «Золотая нота»; концерт художественной самодеятельности; многосерийный телефильм «Встречи» о борьбе немецких антифашистов в годы войны.