Светлана Семенова – Дневник девочки. Биографические очерки о трех поколениях одной семьи (страница 11)
Сейчас моей маме, Евгении Осиповне, 70 лет, ее сестре Любе – 75. Задолго до войны у них возникли серьёзные разногласия, поэтому общались мало. Я слышал, как тётя Вера приговаривала, когда среди детей случался спор:
– Ну вот! Разругались, как сестры Александровы.
После войны мама и тётя Люба узнают новости друг о друге от сестры покойного Антона Васильевича Сорокина, Марии Васильевны, которая вышла замуж за Медведева Ивана все в том же поселке Свобода под Курском. Её дочь Зинаида Петровна Жухневич, а по мужу Сапожкова, работает учительницей в этом поселке.
Как-то раз я встретил её. Мы помянули гостеприимного ее родного дядю, Антона Васильевича. Она назвала его настоящим сельским интеллигентом.
Когда в 1904 году в Бельске Анна Осиповна Александрова родила двойняшек Лизу и Соню, ее старшей дочери Вере Осиповне было 19 лет, моей маме, Евгении Осиповне – 4 года. Когда Вера гуляла с двойняшками, все думали, что это ее дочки. Через 8 лет Лиза умерла от менингита, Соня тоже переболела им, и в 30 лет болезнь дала о себе знать. Соня с мужем Антоном Васильевичем Слащевым жила в Брянске, работала секретарем. Он был сотрудником НКВД, ворошиловским стрелком, героем Революции и Гражданской войны. За мужем она не поехала, когда за пьянство его отправили служить охранником куда-то в Сибирь. В 1937 году Соня попала на длительное лечение в больницу. Четырехлетнего сына Женю Слащева забрали в детский приют. Чтобы шестилетняя дочь Рита не попала в детдом, старшая сестра Вера увезла ее в Курск. Через какое-то время туда приехали и Соня с сыном. Соня упрекала сестру Веру, что та не сохранила комнату в Брянске. Курские власти не спешили давать жилье детям героя Революции, поэтому на восьми квадратных метрах так и жили вчетвером до самой войны.
Соня была очень привлекательной женщиной, хорошо пела романсы, играла на гитаре. Однажды она дала почитать свои стихи сестре Вере, понравились.
Рита была смышленой, хорошо училась в школе, только по поведению учителя ставили ей неудовлетворительные отметки. Тетя Вера делала замечания очень деликатно. Рита не знала такой любви от своей мамы Сони – вечно раздраженной, крикливой, вспыльчивой, резкой и рассеянной. Бывало, что Соня за малейшую провинность могла ее обидеть. Тетя Вера учила Риту штопать одежду, вязать крючком кружева и строчить на машинке. Девочка быстро освоила рукоделие, мастерила кукле наряды, но все-таки предпочитала книжки читать. Ей нравилось рассматривать картинки на почтовых открытках, которых у тети Веры скопилось на целый ящик. Там были и иностранные открытки.
В школе Рита была и октябренком, и пионеркой. Все равно тетя Вера тайно водила в церковь её и братика Евгения, крестила их, учила молитвам. Тогда в Курске была открыта только одна церковь на Никитском кладбище.
О СЛОЖНОМ
5 октября 1971 года
Сегодня День учителя. Фи! Опять в нашей квартире цветы. Хорошо, что они в октябре подорожали, поэтому надарили маме не так много. Цветы мне надоели давно: мама заставляет ими все подоконники зимой и летом – балкон.
С детства я бегала за ней, как хвостик: и, когда она готовила выставки от школы для городского конкурса на ежегодном Дне Цветов, и на первый в нашей республике городской праздник для школьников «Птицы – наши друзья». Мама сама организовала этот праздник как активистка городского Общества охраны природы, и часто получает почётные грамоты. Об этом потом расскажу.
Хорошо ли быть ребёнком учителя? Думаю, не всегда.
1965 год, мне 5 лет, ранний вечер, тепло, во дворе людей немного. Мама разрешает вынести из дома новую куклу, чтобы показать подружкам, сама следит из окна. У подъезда меня окружают дети.
Кукла походит на годовалую девочку: закрывает глазки с ресничками, «мамкает». У неё всё сделано под малыша: нарисованы на головке волосики, бровки, губки. Туловище – из бледно-розовой ткани, такие же ножки, ручки болтаются; кисти и пальчики с ноготками – из тонкой пластмассы. На головке чепчик с кружавчиками, распашонка – из тонкой ткани, фланелевые ползунки, кожаные пинетки на шнуровке. Дети восхищаются, устанавливают очередь, чтобы понянчить пупса.
Возвращаюсь домой с совершенно голой куклой. Я не расстраиваюсь, так как думаю, что подружки вернут одёжку. Ведь мне улыбались, были ласковы, внимательны, хвалили пупса. Маме поясняю:
– Девочки взяли поиграть.
Мама в одном домашнем халате тут же ведет меня за руку к маленьким соседкам, которых из окна видела возле меня. Открывают дверь родители, выслушивают.
Школьница заявляет:
– Света сама виновата, кому попало давала куклу подержать, там была не только я, ещё незнакомые ребята.
– Я наблюдала, не было посторонних. Света маленькая, ходит в садик, доверчивая, ты гораздо старше, умнее. Разве твою куклу ты дала бы раздеть? – спокойно спрашивает моя мама.
– Чем теперь виноватых искать, лучше бы сами за своим ребёнком следили! – упрекают родители девочки. – Почему такая маленькая одна гуляет? Зачем дорогих кукол разрешаете из дома выносить? Знаете же, не у всех есть деньги игрушки покупать! Похвалиться, что ли, охота?
Мама стучится к другой школьнице, та отвечает бойко:
– Да, я куклу держала, но не раздевала.
Иногда мама рассказывает кому-нибудь об этой неприятности:
– Ладно, дети, понятно, не могут удержаться от соблазна взять чужое, завидуют чужим игрушкам. Удивляюсь родителям, ведь видят, что ребёнок принёс в дом чужую вещь, и молчат, как будто, так и надо.
Её слушают, не возражают, не соглашаются.
Когда пропала кукла у моей подружки, её мама ни к кому не ходила. Она не учительница, а моя мама – учительница, педагог! Кто прав?
Короче говоря, после истории с куклиной одёжкой впервые в жизни чувствую, что теперь во дворе не все дети хотят со мной играть. Кто виноват?
Это не так важно, а важно, что у меня всё равно есть друзья и в доме, и школе, что пупс и без одёжки остался любимым, и мы вместе с ним продолжаем попадать во всякие истории.
У этой куклы есть тайна, вернее, у меня с мамой: мы никому не говорим, что пупса подарил дедуля. Купил в ГДР, когда в 1965 году ездил с делегацией от строительного треста. Немецких денег было маловато, чтобы хватило на хорошие подарки всем его детям: эта кукла ведь недешёвая. Почему от всех скрыли, что дедулин подарок? Как я сегодня понимаю, чтобы не обидеть его вторую внучку Катю-Катюру моего возраста. Конечно, она бы тогда очень обиделась. Сейчас Катя в куклы не играет, больше сидит с книгами.
Более сложные случаи из-за мамы-учительницы происходили в моей школе №106 до прошлого 1970 года, где мама вела уроки биологии – в двух шагах от нашего дома. Многие ученики её любили и уважали, особенно из 8 «А» класса, где она была классным руководителем. Я помню некоторые имена: Черепанова Ира, Козловский Сергей, Рыжиков Слава, Шумилова Мила, Галимов, девочка Антонина, фамилию которой забыла.
В нашем доме тоже есть её ученики, но не из 8-го «А». Двое из них очень расстроили меня три года назад, в 1968 году. Тогда я училась во втором классе, мама остригла мои длинные волосы, чтобы сделать себе модный шиньон. Я покрутилась перед зеркалом – не была уверена, что мне идёт короткая стрижка, – и вышла погулять с новой причёской.
Пятиклассница М… говорит девочкам в мою сторону:
– Фу! Обкромсали под мальчишку для шиньона! Дура какая-то!
Если я никогда с ней не разговаривала, то почему она решила, что я глупее других? Не скрою, я не была отличницей, но и тройки-то редко получала. Родители за них не ругали, потому что я получала за невнимательность, за то, что пропускаю слова учителя.
Дома я рассказала маме про непонятную историю с соседкой М…, и мама объяснила:
– Этой девочке я преподаю ботанику. Она не может выучить уроки на хорошую отметку. Не может запомнить ни то, что объясняю, ни то, что в учебнике написано. Отметки ей не завышаю, вот она и решила на тебе отыграться. Не обращай внимания.
Другая история из-за мамы произошла, когда выпускники школы сдавали экзамен. В её дипломе Башкирского государственного университета записано, что она может преподавать не только биологию, но и географию, и обществоведение, поэтому мама и сидела в экзаменационной комиссии. Я шла мимо класса, где он проходил. Вдруг оттуда вышел и направился ко мне сосед по дому десятиклассник Б…, наклонился к моему уху и сквозь зубы процедил:
– Передай своей ма-те-ри, что мой отец оторвет ей го-ло-ву! По-ня-ла!
Я очень испугалась, хотя и не поверила, что его отец – очень приличный человек, фронтовик – будет такое делать. Маме я ничего не передала, побоялась расстроить. Правильно ли я сделала? Не знаю.
Сложные случаи прекратились, когда мама перешла работать в другую школу. Уф! Правда-правда, стало немного легче жить, но появились другие сложности.
К примеру, как-то раз сидим на скамейке во дворе с детьми, болтаем о том, о сем. Вдруг длинноногая Таня, сестра Иры Гуртовенко, старше меня на два года, заявляет:
– Ой-ё-ёй! Посмотрите-ка! Светка-то нарочно постоянно глаза закрывает, чтоб все заметили её длинные ресницы. Какая во-о-бражал-ка!
С этого момента я и начала замечать, что происходит непонятное – люди обвиняют меня в том, чего даже в мыслях нет! Допустим, Таня нарочно сказала, а я приняла за чистую монету. Она вообще-то любит побаловаться, повеселиться, но невредная. А если не пошутила, вправду так подумала? Ладно, ей простительно – меня ведь плохо знает, может ошибаться. Тогда почему в другой раз со старой-то подружкой, всегда серьёзной Гузель Гумеровой, повторилось почти то же самое?!