Светлана Романюк – Неудача в наследство (страница 17)

— Что Марфа? Марфа правду говорит! Марфа о вас, барышня, радеет и печалится…

— Марфуш, а ты на двоих завтрак сюда принеси, — остановила говорунью Анна.

Та понятливо кивнула, взметнула юбки и скрылась из виду. Ольга надув губы смотрела на хлопнувшую дверь.

— Не хмурь брови, состаришься раньше времени. Морщины будут, — поддразнила сестру Аннушка. — Андрей Дмитриевич тебя любить перестанет!

Ольга всхлипнула, повалилась на кровать, которую даже застелить не успели, и заливаясь слезами провыла:

— Уже-е-е разлюби-и-ил…

«Шутка не удалась», — растерянно подумала Аннушка.

— Так, — сказала она, — кому-то стоит успокоиться и не придумывать ужасов на пустом месте. Что произошло? Опять глазки другим строила, а он приревновал?

— Не-е-ет! Не я-я-я! — продолжала голосить Ольга. — Он са-а-ам!

Анна вздохнула, потёрла лоб ладонью и отправила сестру за ширму, холодной водой умыться.

— Ступай, ступай, — поторопила она рыдалицу. — Сейчас Марфа вернётся, негоже, чтобы она тебя такую видела. Она потом в людской такого наплетёт, три круга вспоминать будут.

Ольга, хлюпая носом и поскуливая, спряталась, где велели, там и затихла. Через минуту лишь плеск воды выдавал, что за ширмой кто-то есть.

Аннушка накинула поверх сорочки капот, пригладила щёткой волосы.

Марфа воротилась столь же стремительно, сколь и исчезала. В руках несла поднос, многоярусно и густо уставленный блюдами, блюдцами, розетками, мисками и плетёными корзиночками. В центре стоял чайник тонкого фарфора, с полевыми цветами и тетеревом на пузатом боку. Споро расставила всё принесённое на столик у окна.

Аннушка смотрела и решительно не понимала, как всё эти яства несколько минут назад помещались на подносе, в несколько раз меньшем по площади, чем столешница.

— А барышня где? — спросила Марфа, оглядывая сервированный к завтраку стол с видом генерала, выигравшего сражение. — Неужто и сейчас голодать решила? Я на двоих несла!

— Руки она споласкивает, не переживай, — успокоила её Аннушка. — Ступай, мы сами справимся.

— А постель как же? Не убрано же…

— Ступай, ступай. Не тряси пыль над кашей. Потом уберёшь.

— Как прикажете, — понурилась Марфа и неторопливо поплыла из комнаты, выставив в сторону ширмы чуткое ухо.

За ширмой Ольга старательно журчала водой до тех пор, пока не услышала хлопок затворившейся за служанкой двери. Затем понуро вышла к сестре.

— Успокоилась?

В ответ раздался лишь прерывистый вздох.

— Садись, страдалица, — сказала Анна, мягко подталкивая сестру к высокому стулу. — Сейчас будем пить чай да на жизнь жаловаться.

Она погладила Ольгу по голове и плечу. Разлила свежезаваренный чай по чашкам, уселась напротив сестры и, устроив локоть между миской каши и блюдом с ватрушками, подпёрла ладонью подбородок.

— Рассказывай!

— Он бро-о-осил меня-я-я… — вновь захлюпала носом младшая сестра.

— На пол? — спокойно уточнила старшая.

— Что?

Ольга забыла про слёзы и недоуменно захлопала тёмными от влаги ресницами.

— Бросил, спрашиваю, куда? На пол?

— Тьфу на тебя! Я тут душу изливаю, а ты паясничаешь!

— Ну изливаешь ты, скажем честно, слёзы. И сопли. А я не кривляюсь ни капли. Я, можно сказать, искренне интересуюсь и беспокоюсь. Меня вот Милованов вчера в клумбу бро… гм… уронил.

Анна взяла чашку с чаем и пригубила ещё горячий напиток. По языку прокатилась обжигающая волна слегка горчащей свежести, нос защекотал тонкий цитрусово-мятный аромат. Глаза от удовольствия прикрылись, запах душицы вдруг стал напоминать о бергамоте, и перед мысленным взором внезапно предстал только что упомянутый в разговоре сосед. Вспомнилось, как он осторожно щёку её тёр. Аннушка поперхнулась, закашлялась и чашку с остатками чая на стол от греха подальше поставила.

Ольга смотрела на сестру широко распахнутыми глазищами, в которых полыхало любопытство.

— В клу-у-умбу? Урони-и-ил? — протянула она. — А я думала, у тебя голова разболелась…

— И голова разболелась, и клумба была, — подтвердила Аннушка. — Всё расскажу, но после тебя. Начинай!

Ольга вздохнула, пытливо заглянула в глаза старшей сестры, поняла, что канючить, расспрашивать и умолять — бесполезно, и наконец-то начала связный рассказ.

Трагедия оказалась не так уж велика. Кто-то из слуг княгини перехватил Андрея Дмитриевича на половине пути к Ольге, когда он к ней за третьим обещанным танцем шёл. Молодой человек вздохнул, послал пылкий взгляд в сторону возлюбленной, развернулся и из зала вышел.

— Представляешь, едва ли не посреди зала бросил! Спиной ко мне и вон! А я только Турчилину отказала, сказала, что танец обещан уже, — жаловалась Ольга. — Он ус подкрутил и ушёл. А тут конфуз такой! И музыка уже звучит. И я среди пар одна стою без партнёра! А Андрей Дмитриевич вон выходит! И все на меня так смотрят… И шепчутся. Мне с Петенькой танцевать пришлось! Он мне все ноги отдавил и ладошки у него потные!

— Да, неприятно, — посочувствовала сестре Аннушка. — А как сам Андрей Дмитриевич всё объяснил? Что сказал?

Ольга вновь всхлипнула:

— А он больше не появля-я-ялся…

— Ну так чего ревёшь? Значит, сегодня объясняться придёт. Не верю я, что без причины он от танца с тобою отказался. Не забывай, должность у него такая, что и ночью вызвать могут. Придёт, а ты такая… красивая. Глаза красные, нос опух.

Ольга шмыгнула, решительно встала и пошла плескаться за ширму.

— Думаешь, по делам судейским его отвлекли? — с надеждой спросила она.

— Думаю, — уверенно кивнула Аннушка.

— А что случилось? Не знаешь?

Анна насмешливо изогнула бровь и самым серьёзным тоном произнесла:

— У Невинской золотую посуду украли. Ту, что на полках стояла. Незапертая!

— Правда? — ахнула Ольга.

— Да ну тебя! Какая правда? Пошутила я! Ну откуда я знать могу? Я в это время из клумбы на звёзды любовалась!

Ольга с укоризной посмотрела на сестру, уселась на стул, шумно отхлебнула остывшего чаю и, откусив ватрушку, велела:

— Давай теперь ты рассказывай! Про клумбу. Шутница…

Глава 20. Чай с коньяком

Михаил сидел в кабинете, развалившись в любимом кресле. За распахнутым настежь окном пели птицы, ярко светило солнце, лёгкий ветерок гонял по небу одинокое облачко. Время приближалось к тому моменту, когда утро передавало бразды правления дню.

Михаил закрыл глаза. Байковый халат распахнулся и почти сполз с плеч. Вытянутые длинные ноги в домашних полосатых брюках пятками опирались на невысокую скамеечку с мягкой бархатной обивкой. Пальцы одной руки выстукивали по колену замысловатый мотив, а пальцы второй — сжимали чашку чёрного чая.

Лёгкая усмешка промелькнула на бледном лице, а в памяти мелькнуло воспоминание о том, сколь много усилий пришлось приложить, чтобы в родной усадьбе ему стали заваривать подобный чай. Не разбавляли кипятком настоявшуюся заварку, не забеливали молоком или сливками, а подавали именно таким — свежим, крепким, чёрным, с капелькой апельсинового сока, с долькой лимона, щепоткой толчёного мускатного ореха, сахаром и щедрой порцией коньяку. Слуги до сих пор шептались по углам, что он на чужбине странного нахватался и чудит. Боги с ними!

Зато каждый глоток буквально возвращает к жизни. Голова болит всё меньше, расслабляются сведённые плечи, даже ушибленный зад доставляет меньше неудобств. Михаил вздохнул, ноздри защекотал коктейль ароматов, а в голове вспыхнуло очередное воспоминание, о том, как щекотно было от выбившихся из причёски Кречетовой волос. С этой барышней он встречался дважды, и оба раза Михаил терзался головной болью. Если он обречён на подобные мучения и в дальнейшем, то что станется с ним ко времени окончания пари?

Михаил мотнул головой, прогоняя непрошеное видение, распахнул глаза и в два приёма допил оставшийся напиток.

В дверь робко стукнули.

— Да?

— Михаил Николаевич, гость к вам, — голос Степана звучал глухо и опасливо.

— Гость? — уточнил Михаил.

— Андрей Дмитриевич прийти изволили.