Светлана Романюк – Неудача в наследство (страница 19)

Он потёр широкими ладонями лицо. Внимательно осмотрел кабинет, взял чайную ложечку со стола и стал бездумно крутить её в пальцах. Михаил зачарованно смотрел, как тонкий металл сминается, подобно воску, в руках приятеля. Меж тем Андрей продолжал:

— Там лакей был, ну тот, что осетра нёс, ему больше всех от когтей досталось. Так вот, смотрю: он юлит что-то. От вопросов, где да с кем был, увиливает. Я, грешным делом, решил, что он за царапины отомстил! Уж было княгине пошёл докладывать. Остановили. Горничная одна в ноги кинулась. Призналась, что с ней он был. Она ему у себя в коморке царапины весь вечер лечила… Любовь у них, они пожениться хотят… Ну, если вспомнить выражение лица исцарапанного, последнее утверждение — спорно. Она-то замуж хочет, а вот он… Но теперь точно поженятся. У княгини с этим строго… Смотрел я на них, и страшно мне стало. Я ж чуть невиновного не оговорил! Понимаешь?! Страшно виновного упустить, но оговорить при этом невинного стократ страшнее! И это ведь я там опростоволосился, где все мне навстречу шли, по приказу княгини почти и не таили ничего. А дальше? С остальными-то что? Кто на мои вопросы вообще отвечать будет? Дела нет, а допросы — есть?

Андрей ошарашенно посмотрел на ладонь, в которой лежал металлический комок. Виновато глянул на Михаила и осторожно положил бывшую ложку рядом с чашкой из-под чая.

— Что ж ты сразу о допросах заговорил? — удивился Милованов. — Ты по соседям походи. Визиты, беседы, сам знаешь. Я этого не люблю, но ты ради дела постарайся. У нас если слушать, тебе не только про котёнка расскажут, тебе объяснят, кто стоял во главе заговора по возведению Софьи Николаевны на престол, ну или по свержению её оттуда.

— А её свергали? — удивился Андрей, широко распахнув по-детски наивные глаза.

— Да ты по соседям походи! Тебе расскажут, — усмехнулся Михаил.

Андрей скривился, как от зубной боли, и произнёс:

— Я ещё и ходить не начал, а мне уже про тебя рассказали.

— Что я Софью свергал? Не верь! Меня тогда и на свете не было.

— Да при чём здесь Софья, зубоскал! Слуга, тот, что тебя провожал, Девятиликого ему за пазуху, он же всем расписал, какой ты красивый домой с бала уезжал! Княгиня, конечно, на него фыркнула, но всем рот не заткнёшь. Шепчутся и ахают. Тьфу!

— Постой! Это что же? На меня, что ли, думают? Что я на балу котёнка убил?! С ума, что ли, все посходили?!

— Не все. Не наговаривай. Ни княгине, ни мне это и в голову не пришло! — с жаром произнёс Андрей, но глаза потупил.

— Та-а-ак, — протянул Михаил, при этом было непонятно, что в его голосе звучало ярче, возмущение или растерянность. — Та-а-ак… Дожил! Шепчутся. Лучше бы уж и правда о том, что Софью сверг!

Вновь помолчали. Послушали щебет птиц и переругивания дворовых под окном. Андрей душераздирающе зевнул и потёр слипающиеся глаза.

— Э, брат, — вздохнул Милованов, — да тебе выспаться нужно. С недосыпу ты живодёра своего не изловишь.

— Не мой он.

— Не твой, — покладисто согласился Михаил. — Но ты эдак и чужого не изловишь. Езжай домой да выспись как следует. В отдохнувшую голову дельные мысли охотнее заглядывают.

— Думаешь? А я к Кречетовым ещё заехать собирался. Мне с Ольгой Ивановной объясниться нужно…

— К барышне с объяснениями и в таком виде? — заломил бровь Милованов.

Андрей оглядел себя и согласно вздохнул.

— Езжай домой, — повторил совет Михаил. — Кречетовым завтра визит нанесёшь. А после ко мне заверни. Я тут с одним человечком побеседую, может, чего и подскажем тебе.

Андрей посопел, пробурчал что-то благодарное и отправился домой. Милованов лично проводил приятеля и долго смотрел ему вслед, щурил глаза и играл желваками на скулах. Затем кликнул Степана и приказал:

— Найди мсье Нуи, передай, что я его в кабинете жду. Да поторапливайся!

Степан в ответ стрекотнул что-то воодушевлённое и заполошным зайцем кинулся выполнять поручение.

Глава 22. Дела житейские

Аннушка сидела за учительским столом и прислушивалась к гомону ребят, которые использовали время перемены в полную силу. Четверть часа не так уж и много, нужно успеть побегать возле школы, обсудить насущные и очень важные дела, выяснить, кто смелее, сильнее, быстрее, и, наконец, доучить то, что было задано на дом и по какой-либо причине дома не выучилось.

Аннушка потёрла руку, зачем-то пересчитала треугольники на обоих Знаках, хотя и без того знала их число. Шестнадцать. До конца срока осталось шестнадцать дней. А ещё ничего не сбылось, не исполнилось. Михаил Арсеньевич говорил, что не нужно ничего специально делать, искать, придумывать. И беспокоиться не нужно. Всё само случится. И непременно в её пользу. Папенька вот сразу уверился в грядущем успехе. Ольга тоже. Но у Аннушки не беспокоиться не получалось. А если не случится? Если ошибся дедушка?

«А может, и вовсе обманул?» — пришла запоздалая мысль. Аннушка тряхнула головой, изгоняя неуместные уже опасения, и попыталась отвлечься на другие проблемы. Например, на Ольгины.

Андрей Дмитриевич вчера так и не пришёл с Ольгой объясняться. Сестра вначале ждала, прихорашивалась, щебетала радостно, Аннушкины приключения смаковала. Но во второй половине дня, когда родители вернулись со службы из храма и в усадьбу началось настоящее паломничество со стороны соседей, Ольга заметно приуныла. А после визита сестёр Веленских и вовсе в своей комнате заперлась, и до глубокой ночи оттуда доносились душераздирающие рыдания. Как у Веленских получалось в таком количестве выливать на головы окружающих помои под видом елея, для Аннушки оставалось загадкой. Но справлялись они с этим отменно. Вчера после их визита даже у папеньки глаз задёргался и маменьке нюхательная соль понадобилась. Что уж про Ольгу говорить?

— Ох и жалко её, бедненькую! — раздался под окном звонкий девичий голос, словно в ответ на мысли о сестре.

Аннушка прислушалась. Иной раз из ребячьей болтовни много чего интересного узнавалось. Вот тех же Архипа с сёстрами можно вспомнить. Они ведь в школу в учительские комнаты не сразу переехали, а после того, как Аннушка на перемене один разговор услышала.

Что тогда мальчишки обсуждали? Дни недели? Кому какой день больше нравится. Кому-то был по нраву третейник. В этот день родители отправлялись на утреннюю службу, ребят обычно не брали. Трёхликий — бог степенный, мельтешения, суеты, гомона не любит, до разговоров с ним дорасти ещё нужно. Так что в его день в храме в основном взрослые собирались, уходили рано утром, а ребятня тем временем могла и подольше в кроватях понежиться. Простой люд до сих пор считал, что в этот день до полудня ни за какие дела браться нельзя, иначе всё в пустое уйдёт. Скотину, конечно, обихаживали, но больше — ни-ни. Готовили с вечера, убирались накануне, те, кто на службу не шли, могли подольше поспать. Ребят никто не гонял, не строжился. Неудивительно, что третейник у многих любимым днём оказался.

Шестица тоже популярностью в ребячьей среде пользовалась. Вставать, конечно, приходилось до рассвета и все дела до полудня переделывать, зато вечер — свободный. Поиграть с друзьями подольше можно, взрослые-то, по большей части женщины, на вечерней службе Шестиликую прославляют. А дети да мужики их отсутствием пользуются. Одни шалят чуть больше, вторые — могут чарку-другую браги себе позволить, пока жена не смотрит. Много не пили, работу на следующий день никто не отменял, но для веселья да отдыха — принимали.

А вот девятину никто почти не любил, хотя и отдыхать полагалось весь день. Во-первых, большинство детей именно в этот день родители в храм вели. Кого утром, кого днём, кого — вечером. Нужно было надевать нарядную, чистую одежду, вести себя тихо, слушать отца Авдея. Во-вторых, девятый день недели — день поста. Голодать обычно не голодали, но про вкусности да разносолы можно было забыть. Ну и в-третьих, это был день подведения итогов и многие из детворы получали воздаяние за дела недельные. Кого-то хвалили, кого-то журили, иным розги выписывали. Ну если вспомнить, кто тогда под окнами сидел, то сразу становилось понятно, что хвалили их в этот день редко. Так что не жаловали сорванцы девятину.

Кто из ребят тогда Архипа стал подначивать, Аннушка уже и не помнила. Зато помнила, что именно тогда осознала, что дети иной раз могут быть очень жестокими в своих словах. Хотя до взрослых с их делами им далеко.

— Да у него нет любимого дня! — гоготали они.

— Конечно нет! Голытьба! Он всю неделю за корку хлеба спину гнёт, а в третейник и в шестицу ему только полкорки достаётся. Он ведь всего половину дня работает!

— А в девятину они всей семьёй голодные и злые ходют! Дядька Игнат норову крутого, у него одна заповедь — кто не работает, тот не ест!

— И по заднице розги выписывает всегда! Уж так старается! От души хлещет! Аж у нас во дворе свист да хлопки слышно!

— А тётка Аксинья их на все службы таскает! Весь выводок! Ни поспать, ни поиграть!

Многое тогда из детских выкриков Аннушка о жизни своих подопечных узнала. А на следующий день отправилась к тётке сирот и предложила их в школу переселить. Дескать, школе ночью сторож нужен, и истопник требуется, да и по уборке помощница бабке Марье не помешает. Аксинья посмотрела на Аннушку равнодушным блёклым взором, пожала костлявым плечом, рукой махнула, и в тот же вечер Архип, Лиза и Дуняшка в пришкольную квартирку переехали. К родным, конечно, бегают, по хозяйству помогают, но живут с той поры отдельно и кусок хлеба с кружкой молока всегда имеют.