Светлана Пономарева – Я никому не скажу (страница 26)

Он

Вскоре мне отменили почти все лекарства и теперь хотели выписать. Каждую беседу начинали со слов: может, мол, домой пойдешь, будешь приезжать к психологу. А я возражал. Возражал по одной причине: вернись я домой, мне придется вернуться и в университет. И я увижу Катю. Увижу – и что? Как я буду в глаза ей смотреть? Теперь мое письмо казалось ошибкой. Нет, то, что я решил расстаться с Катей и не портить ей нервы, – правильно, но написать это на листочке, закинуть в ящик и просто исчезнуть… Идиотизм. Наверняка ей было очень обидно… И как она теперь на меня посмотрит… Поэтому я сопротивлялся выписке, и психиатр сказал что-то про социальную дезадаптацию. Я был согласен – да, я ужасно дезадаптировался, боюсь высунуться из психушки, а здесь мне очень даже хорошо. Мама приносила задания из универа, я их делал и старался не думать, что выйти все-таки придется.

Вязаную тетку звали Аня. Конечно, у нее было и отчество, но оно ей не нравилось, и она настаивала, чтобы все ее называли просто Аней. Ко мне эта Аня почему-то воспылала странными чувствами – решила, что со мной можно дружить. Нет чтобы выбрать кого-то постарше. Наверное, я зря пошел покупать ей клубок и сказал, что ее кружочки для сумочки мне нравятся. На следующий же день она решила научить меня вязать крючком. Пожаловалась, что ее муж не захотел учиться. Я его очень понимал. Собственно, я тоже отказался. Тогда она связала какую-то зеленую фигню, натолкала в нее ваты и заявила, что это робот. Помимо робота, из зеленых ниток она соорудила маленькую черепашку. Черепашка теперь висела у нее на кофте вместо броши, а робота она всучила мне. Потому что «детеныши-мальчики любят роботов». Вероятно, я должен был проникнуться процессом создания такой замечательной вещи из ниток, а у меня никак не получалось. Эта Аня была настолько ясно и зримо неадекватна… Если ей не нравилась еда, она могла достать из кармана конфеты и начать ими швыряться, если у нее было хорошее настроение, она начинала сочинять истории про клубки и рассказывать их налево и направо, могла разрыдаться, если хотела угостить человека яблоком, а тот не брал… Когда я лежал в обычном дурдоме, психи там тоже были еще те, но все они были тихие, потому что буйных глушили лекарствами. Здесь же была частная клиника, поэтому больные свободно передвигались, проявляли какую-то активность, и то, как загадочно они мыслят и ведут себя, очень бросалось в глаза.

На их фоне я был неестественно нормальным, хотя сам это отрицал. Понимал, что пора домой, и начинал выискивать в себе странности, чтобы меня оставили. Только странностей не было. Я не видел глюков, не нес бред, не вязал роботов и не считал, что, если проснуться ровно в шесть утра, США нападут на Россию во вторник…

Отец ко мне приезжал только два раза. Ему было некогда. Может, он и два раза не собрался бы приехать, но его попросили. Как бы на семейное занятие с психотерапевтом, чтобы объяснить папе, что я нормальный. Или при папе объяснить мне, что я нормальный. Я не понял точно цель. Но в конце последнего такого занятия понял, что выписываться надо. Всю жизнь от Кати прятаться не получится. И сессия не так уж далеко. Надо двигаться дальше… Учиться, потом работать, все как положено.

Мне оставили самые легкие таблетки, велели приезжать к психологу каждую неделю и выписали.

Узнав, что я уезжаю, Аня заплакала. Ей больше некому было впихивать конфеты и вязать роботов. Ее игрушку пришлось взять с собой, иначе она бы еще больше расстроилась.

Я вернулся домой третьего апреля. Переместился в нормальный мир из аномального. И оказался один на один с вопросом: что же я наделал. Все мои тетради мама убрала в стол. И та, из которой я вырвал тот листок, чтобы написать письмо, лежала сверху. Я выбросил эту тетрадь.

Потом позвонил одногруппнику, узнал расписание и решил, что ничего уже не изменить. Способ расставания с Катей был выбран тупой, но прошел уже почти месяц, поздно поворачивать обратно. Не идти же к Кате, чтобы теперь расстаться по-другому. Она, может, обо мне и думать забыла. Это было неприятно, но правильно.

Четвертого я пошел в университет. Специально немного опоздав, ведь Катя не опаздывала, и я очень надеялся, что мы не столкнемся. Просто потому, что это никому уже не нужно. Я не мог твердо сказать – разлюбил, все прошло. Нет, я понимал, что люблю ее и хочу увидеть. Но был согласен любить на расстоянии. Когда-то пройдет.

Увидел Катю я шестого. В библиотеке. Не ходить туда было нельзя, если я хотел сдать сессию не так, как зимнюю. А я очень этого хотел. Учеба была отличной целью, всеми одобряемой и посильной.

Катя сидела ко мне спиной. А рядом – какой-то светловолосый парень. Я осторожно их обошел – нет, я его не знал. Сначала подумал, что они просто сидят рядом, но потом он ей что-то показал в учебнике, ткнул туда пальцем, а она улыбнулась и оттолкнула его руку.

Происходило то, чего я и хотел, – Катя меня забыла и, кажется, у нее другой…

Я ушел, чтобы они меня не увидели. Шел домой и всю дорогу занимался самовнушением: так и надо, так и надо. В больнице нас учили, как нужно расслабляться, как дышать и что представлять, когда у тебя приступ паники или что-то подобное, и я думал, что справлюсь. Но почему-то не очень получалось. Зато я вдруг за секунду поверил в то, в чем меня не могли месяц убедить два врача и психолог, – я нормальный. Я не шизофреник и не идиот. Не идиот, но дурак… Раз сам, своими руками отпихнул Катю. Да еще так, как я это сделал. Взял и выдал себя за шизофреника. Теперь, даже если я вдруг захочу с ней помириться, она мне не поверит…

Вечером я достал школьный альбом и смотрел на ту фотку, где Катя на заднем плане. Она была и там красивая, напрасно она это отрицала. А больше у меня фоток не было…

Ну да, осталось подойти и попросить. Дай, Катя, фотку, мне так плохо, я же тебя люблю, и мне надо на что-то смотреть, раз мы не можем быть вместе. Еще раз доказать, что я псих.

Я захлопнул альбом. Можно смотреть фотки в соцсетях. Да мы и учимся в одном университете. Зачем мне именно снимок? Я могу и так видеть Катю. Только нужно, чтобы она меня не заметила. Конечно… Нет ничего проще. Раз уж я ее отпустил, то как минимум могу убедиться, что у нее все хорошо. Что это за тип с ней был? Что он за человек? Хорошо ли с ним Кате? Я решил, что получить ответы на эти вопросы я имею полное право.

Она

В начале апреля у меня поехала крыша. То ли я снова переучилась, то ли вся эта история с Андреем на мне отразилась… Но я начала чувствовать, что за мной следят. Никогда не страдала паранойей, а тут ощущала, будто кто-то на меня смотрит. Отношения с Егором зашли в тупик. Я решила, что почти готова пойти до конца, но через это «почти» перешагнуть никак не могла. А он тем временем начал настаивать. Не очень навязчиво, но тему поднимал постоянно. И его «я же тебя люблю, поэтому хочу стать ближе» выглядело вполне логично. Вот только я его не любила и не хотела. Притом что целоваться было приятно и гулять с ним мне нравилось, но вот все остальное даже представлять не могла.

Да, в общем, единственное, чего я сильно хотела, – увидеть Андрея. Мы так давно не виделись, я даже не знаю, как он. Выписали его, не выписали? Я, конечно, живу теперь без него, и даже успешно, но знать-то хочется. Я уже почти решилась сходить к нему домой. Но потом подумала, что буду выглядеть глупо. Если там его родители, они меня просто отошлют, как Павел Ильич в прошлый раз, а если там он сам – что я скажу? «Привет, ну как там тебе было в психушке?» И я отмела эту идею как заведомо провальную.

И тут началась эта ерунда с моими ощущениями. Кто-то смотрит. Размечталась. Кому на тебя смотреть, кроме Егора? Радуйся, что он смотрит. И вообще, пора завязывать с метаниями, я так до пенсии промечусь, потом вспомнить будет нечего, кроме ненормальной любви с Андреем.

Двенадцатого апреля мы с Егором договорились, что у нас все будет. Он снимет номер в гостинице, и я подумала: кто знает, может, он не хуже Андрея… Вышли вместе из универа, потом Егор вспомнил, что ему еще что-то нужно, а я пошла домой. Решили, что он заедет за мной вечером, я скажу маме, что иду на день рождения к кому-то из одногруппников, в общагу, и ночевать останусь там, чтобы не проспать на пары. Задержать мама меня не могла, только повздыхала и попросила, чтобы я не пила, ведь объявиться в университете с похмелья – это совсем не то, что украшает девушку.

Телефон зазвонил, когда я лежала с учебником на диване, а мысли всё сбивались со строчек на то, что будет этой ночью. И еще на тот вечер, когда я пришла к Андрею. На то платье с молнией, на то, что у него даже простыни на диване не было… О нем самом я старалась не думать. Старалась, старалась, а тут ответила на звонок, и…

– Катя, нам надо поговорить. Выслушай меня, пожалуйста.

Я представить не могла, что он мне позвонит. Он же бросил меня. Так зачем? Тем более сейчас. Он как будто снова решил появиться именно тогда, когда я от него начинаю отвыкать. Как назло, как специально. Мне стало жарко от злости.

– Не звони сюда больше!

Я отключила телефон. Не надо мне звонить, не надо вламываться снова в мою жизнь. Сердце бешено стучало, я сидела на диване и сжимала кулаки. Да чтоб ты провалился, Громов, сколько уже можно…