Светлана Подклетнова – Во имя грядущего (страница 35)

Арон решил начать занятия живописью со стены возле двери своей спальни. До барельефов он не доставал, лестницы поблизости не было, поэтому твёрдо решив, что верхнюю часть стены покрасит позже, он принялся за то место, которое находилось напротив его груди. Нанеся на белую стену две полосы голубой краски, он отошёл и задумался. Неплохо было бы прибавить немного серебра! Арон взял другую кисть, окунул её в серебряную краску и провёл ещё две линии прямо над теми, которые нарисовал до этого. Мальчик улыбнулся. Стало намного веселее! Он взял третью кисть, и под прежним рисунком появилась весёлая красная рожица. Арону так понравился результат его действий, что он стал громко хлопать в ладоши и хохотать, отчего краска в его руках расплескалась и залила его одежды. На мгновение Арон остановился, уставившись на пятна на руках и жакете, а затем, решив, что всё равно уже ничего не изменишь, продолжил свои занятия. Хлопками, криками и хохотом он старался привлечь внимание жрецов, снующих туда-сюда по коридорам храма. В конце концов он достиг своего – на шум начали собираться монахи. Они построились полукругом за спиной мальчика и внимательно следили за его действиями. Но к огромному сожалению Арона, казалось, их мало заботило, что и стена, и одежда, и руки их воспитанника вскоре окрасились в разнообразные цвета. Мальчик усиленно работал, стараясь как можно лучше изобразить солнце и облака над голубыми с серебром полосами, нарисованными в самом начале. Результат ему нравился. Его рисунки были невообразимо забавны. Детские каракули полностью заполонили ранее аккуратную стену. Мальчик всё ещё надеялся, что монахи усиленно скрывают, насколько ужасными им кажутся его действия. Теперь уже все они, как один, во главе с Верховным Жрецом – братом Феоном – уже стояли за его спиной, внимательно всматриваясь в рисунок на стене. Но Арон напрасно пытался увидеть на их лицах хотя бы тень эмоции. Хранители были беспристрастны, как всегда.

Закончив и весь перемазавшись в краске, счастливый Арон положил орудия своего труда и торжествующе обернулся к зрителям за своей спиной, поставив грязные ладони на пояс, и тем самым окончательно испортив свою одежду. Его карие глаза так восторженно сияли, что Верховный Жрец не выдержал и тоже улыбнулся. Впервые увидев улыбку на лице брата Феона, Арон раскинул руки и кинулся к нему, желая заключить монаха в объятья. Но внезапно свет в очах мальчика померк, сменившись удивлением и болью. Он почувствовал жуткое жжение на правом плече, в том месте, где находилась та самая родинка, которую хранители называли знаком. Яркий свет полился из тела мальчика, просвечивая сквозь одежду. Чтобы не упасть, Арон машинально ухватился за только что раскрашенную им стену. Краски ещё не высохли и смазались, ладонь стала липкой и скользкой. Мальчик, повернувшись к стене лицом, упёрся об стену и другой рукой, голова его запрокинулась. Арон силился не кричать, но боль была настолько невыносима, что крик уже подступал к горлу, и лишь мысль о том, что монахи не должны услышать его голоса в этот момент, останавливала малыша. Слёзы комом подступили к горлу при мысли о том, что ни один из хранителей не подошёл, чтобы утешить его или снять боль. Все они как-то странно рухнули на колени, склонившись ниц и наблюдая его страдания. Свет, лившийся из-под одеяний мальчика, внезапно сгустился, меняя оттенок сначала на голубой, затем фиолетовый, и, наконец, затопив чёрным сиянием всё его маленькое тельце, дал отдых его душе, вопившей от боли вместе с его телом. Боль начала медленно отступать, и маленький Арон со всех ног кинулся в своё любимое убежище, обегая вокруг коленопреклонённых монахов и желая лишь одного, чтобы ни один из них не последовал за ним и не нашёл того места, где он любил прятаться. Но ни у одного хранителя почему-то не возникло желания встать с колен и утешить воспитанника. Арон был один. И хотя и раньше эта мысль посещала его, сейчас мальчик по-настоящему осознал это впервые. За ним ухаживали, его оберегали, но он всегда был одинок. Не было ни одного существа на этом свете, способного его приласкать или пожалеть. Не было никого, кто бы любил его. Это осознание проникло в него вместе с болью и светом, странным чёрным сиянием, лившимся от его тела. Арон не знал, что свет бывает чёрным, таким чёрным, что, казалось бы, он должен не светить, а поглощать. То, что случилось сейчас с ним, было непостижимо и завораживало.

Арон прислушался к себе. Ощущение одиночества было остро, как никогда, но оно не давило на него. Оно было словно необходимой частью его самого, той частью, без которой было немыслимо его существование. Но, несмотря на невозможность отсутствия одиночества, душа мальчика тянулась к чему-то, что могло бы уничтожить хотя бы на миг ощущение того, что он один в этом мире, и подобных ему более нет. И вместе с осознанием обособленности от мира возникло и осознание того, что где-то в этом мире есть такое существо, которое способно разбить вдребезги его одиночество. Причём это существо одно, единственное. Оно не похоже на него. Оно тоже по-своему уникально. И оно, в противоположность ему, Арону, никогда не будет одно. Арон не сомневался, что именно это существо вызвало в нём приступ боли. Но по какому-то необъяснимому стечению обстоятельств только оно способно утолить его душевную жажду – жажду в общении с равным, хотя и не подобным ему.

Слёз больше не было, как не было и обиды. Всё куда-то ушло вместе с осознанием происшедшего. Хранители оберегали его, но как бы он ни старался, они никогда не смогут полюбить его. И с этим необходимо смириться. Хранители были не такие, как все остальные люди, которых мальчик видел в храме. Сила духа их была намного выше. Но и в их сердцах Арон словно кожей ощущал при своём приближении какой-то животный страх, хотя и не такой сильный, как, например, у тех же маляров. Невозможно бояться человека и любить его одновременно. Арон мог рассчитывать на уважение, почитание, даже преклонение, но не на любовь. И лишь сейчас, увидев у своих ног коленопреклонённых монахов в тот момент, когда от боли он почти не мог дышать, и когда ему, совсем ещё ребёнку, требовалось не преклонение, а помощь, лишь сейчас Арон окончательно уверился в том, что в этом доме он не сможет найти того, чего так страстно ищет его сердце – любви, понимания, сочувствия. И осознав это, мальчик решил оставить все попытки заставить брата Феона или кого-либо из других жрецов выразить хоть какие-то чувства к нему. Всё ушло. Осталось лишь большое желание найти кого-то, кто был бы близок ему настолько, что можно было бы с ним поделиться всем самым сокровенным.

Мальчик спрятался под массивной каменной лестницей. Тут всегда царила полутьма. Места было вполне достаточно, но сейчас ему захотелось сжаться в комок и исчезнуть. Раствориться во мгле, в полумраке теней, окружающих его. Испариться, сделаться невидимым до того момента, как не появится кто-то так необходимый ему. Арон чувствовал, что этот кто-то уже близко, он приближается, и он сможет понять душу маленького мальчика, заблудившуюся в собственных эмоциях.

Никто, ни одно существо в его мире никогда не говорило Арону, чего он не должен делать. Мальчику позволялось абсолютно всё. Но сегодня, как никогда, он хотел услышать слово «нельзя». В глубине души Арон надеялся, что, разукрасив стену, он всё же вызовет недовольство хранителей. Но этого не произошло. Ни один из них не остановил его руку, разрисовывающую коридор. Арон отлично понимал, что его каракули очень сильно отличаются от того, что делали взрослые художники в правом крыле замка ещё до начала работы маляров. Он использовал море дорогостоящей краски, испортил стену, но никто, ни один из монахов не взял его за руку и не сказал того единственного, что он желал услышать тогда. Ни один из них не высказал неодобрения его поступку. Они просто стояли и наблюдали, как будто не в силах были вымолвить одно слово «нельзя». Мальчик захотел выйти из замка. Он ещё ни разу не убегал отсюда, просто не приходило такой мысли. Но сейчас, в тот момент, когда он наблюдал реакцию монахов на свою боль, Арону впервые пришла мысль, что неплохо было бы оставить всех этих равнодушных к нему людей где-то далеко и уйти хотя бы на время. Может быть там, за стенами замка он сможет найти того, кто будет не просто оберегать его, но и любить? Арон почему-то не мог представить себе этого человека, но где-то глубоко в душе всё больше и больше зрела уверенность в том, что такой человек есть, просто его нужно отыскать.

Мысль о побеге теперь уже казалась мальчику вполне реальной, но сегодня осуществить он её вряд ли сможет. Для того чтобы выйти из замка, нужно пройти стражей, стоящих у его ворот, а уж они-то прекрасно знают Арона. Нет! Остановить они его не посмеют, но вышлют вслед за ним охрану, которая будет преследовать его, пока воспитанник монахов не захочет вернуться в храм. А вот этого-то сейчас мальчику совсем не хотелось. Он желал оставить тех, кто следит за ним, далеко позади, чтобы они не могли даже предположить, где находится их подопечный.

Мальчик выпрямился, подумав, что негоже ему лежать здесь, свернувшись в клубок. Чёрный свет всё так же окружал его, как и в тот момент, когда он убежал от монахов. Арон закрыл глаза. Недавно он научился взращивать в душе покой, освобождаясь от эмоций. Он узнал о таком способе освобождения из случайно подслушанного разговора двух послушников, которые тренировались в коридоре замка перед очередным занятием со своим инструктором. Время занятий с послушниками монахи-хранители выбирали только по им понятной системе, поэтому ученики никак не могли знать, когда именно их позовут на тот или иной урок. И именно из-за этого они всегда были в работе. Необходимо было быть постоянно готовым к любой тренировке, будь то тренировка тела или мозга. Арон знал, что иногда случалось и так, что послушников будили среди ночи, и те тотчас должны были явиться туда, где ждал их призвавший учеников учитель. Те послушники, занятие которых удалось подглядеть Арону, были уже среди старших учеников и в скором времени должны были стать монахами-жрецами. Они самозабвенно пытались взрастить покой в своей душе, чтобы избавиться от обуревавших их эмоций, которые были связаны с полученным наказанием за плохо подготовленный урок по древнейшей истории – истории тех времён, когда ещё не возникло цивилизации хранителей. Сначала Арона пробирал смех из-за очевидной безуспешности их попыток. Причём, выслушав их диалог, мальчик точно мог указать на ту ошибку, которую они постоянно допускали, и из-за которой их самообучение никак не могло сдвинуться с мёртвой точки. Вместо того чтобы отрешиться от бренных мыслей о своей бедной, измученной наказанием плоти, они взращивали свою обиду, словно на дрожжах. Тогда, так и не дождавшись существенных подвижек в занятиях послушников, Арон, заскучав, ушёл в прилегающий к храму парк, краем глаза замечая преследующего его охранника. Там ему в голову пришла мысль попробовать самому взрастить душевный покой. И так как теорию Арон достаточно хорошо понял, у него это получилось без труда с первого раза. Ощущение душевной пустоты, окутавшей его при глубоком погружении в состояние покоя, Арону понравилось. И сейчас, вспомнив об этом, мальчик подумал, что это упражнение сможет избавить его от нависшего над ним чёрного свечения. Открыв глаза, Арон понял, что не ошибся. Чёрный свет растворился, оставив о себе лишь слабое воспоминание. Арон вылез из своего убежища, оглядел выпачканную краской одежду и пошёл к лестнице, чтобы спуститься в прачечную, где ему предоставят чистое платье и, скорее всего, отчистят от краски его самого. Арона не прельщало ходить грязным в окрестностях замка, любой смог бы указать на выпачканного краской мальчика хранителям. А то, что он убежит, у Арона уже не вызывало сомнений.