Светлана Поделинская – Полнолуние (страница 74)

Дэвид больше не мог терпеть неизвестность и ту ограниченную свободу – полусвободу, несвободу, с которой приходилось мириться. Он был не в силах жить на пороге тюрьмы в ожидании смерти, но еще труднее приходилось ни в чем не повинной Джемайме, ведь ей предстояло жить дальше, несмотря ни на что. Дэвид искренне желал подарить Джемми безоблачное будущее и освободить от несправедливого чувства вины. Он хотел сказать памятные слова, которые смогут пережить его и будут иметь значение на протяжении всей ее жизни, правдивые слова, без которых в их отношениях осталась бы некая пустота.

– Ты преодолеешь это, Джемма, – проникновенно сказал Дэвид и коснулся ее нежной щеки, чтобы убрать прилипший волос, темный, как трещинка на тонкой коже. – И не надо отворачиваться и смущаться. Не беспокойся обо мне! Ты сделала для меня больше, чем мог сделать человек. Что бы ни произошло, я не жалею, что узнал тебя. Ты ненормальная! Уникальная! С тобой не соскучишься. Если бы я мог начать жить сначала… Помни, Джемма, я всегда буду думать о тебе, до последнего. А ты… будешь свободна.

Джемайма не отводила взгляда от Дэвида, пока он говорил, но, когда он осекся при произнесении своего приговора, будто очнулась ото сна, и из ее глаз безудержно полились слезы.

– Знаешь, мне не страшно выслушать решение суда, – тихо продолжал Дэвид – он вещал словно для себя, не замечая ее слез. Его пальцы ослабли и отпустили ее руку, а взгляд стал далеким, как у человека, который настрадался и готов встретиться со своей судьбой, предчувствуя неминуемое. – Я боюсь слов: приговор будет приведен в исполнение тогда-то…

Джемайма затравленно огляделась вокруг, прислушиваясь к душераздирающим словам Дэвида, и сообразила, что они еще не в суде. С изумлением Джемми обнаружила, что они находятся в пустом кафетерии, который постепенно заполнялся сумерками и отблесками огней, что зажигались на улице. И поняла, что этот день потерян, – завтра начинается суд.

– Нет-нет, не говори так! – Джемайма всхлипнула и замотала головой. – Я буду с тобой до последнего. Клянусь, что никогда не настанет такой день, когда мы сможем сказать, что все кончено!

Усилием воли она взяла себя в руки, отодвинулась и посмотрела на Дэвида в упор.

– А теперь послушай меня внимательно, – безапелляционным тоном заявила Джемайма. – Что бы ни случилось, молчи и ничему не удивляйся. Я все сделаю сама. Твоя задача, Дэвид, по-прежнему отрицать свою вину. Ты меня понял? Обещай, что будешь хранить молчание. Доверься мне!

На том свидании Джемайма в последний раз позволила себе проявить слабость и высказать сомнения. Отныне она должна быть сильной, несгибаемой. Джемми методично готовилась к заседанию суда, как к спектаклю. Она собиралась в суд, продумывая каждую деталь: опрятная белая блузка, строгий костюм, гладкая прическа, французский маникюр и неброский макияж. Покрасила волосы в спокойный шоколадный цвет, близкий к натуральному оттенку ее волос. Джемайма должна была выглядеть безупречно, но при этом не вызывающе. Образ отличницы подходил здесь как нельзя лучше.

Быстротечные дни незаметно уходили в никуда, не задерживаясь даже в воспоминаниях, перегруженные судебными процедурами. Начались выступления свидетелей – в основном гламурных подруг убитой, которые рассказывали, насколько плохими были отношения у Тессы с мужем и как сильно он ревновал ее к каждому столбу. Дэвид сидел на скамье подсудимых, в тюрьме своего одиночества, сдержанно сложив руки. Он казался безобидным и трогательным, и пряди его русых волос все так же непослушно вились за ушами. Внушала опасения только его странная, непреодолимая отрешенность. Наконец настал день, когда прокурор Джон Рейс сыграл свою решающую партию.

– Ваша честь, я хотел бы вызвать еще одного, чрезвычайно важного свидетеля, – произнес государственный обвинитель и, повернувшись к адвокату, торжественно провозгласил:

– Мисс Джемайма Аннабель Уэйн!

Джемми ждала этого хода – более того, на предшествующих заседаниях она намеренно дразнила противника, заведомо подставляя себя под удар. Но сейчас сделала вид, что ошарашена. Она взглянула на него с растерянностью, затем медленно поднялась, словно поборов гнетущую слабость, и прошествовала для дачи показаний твердым, почти марширующим шагом. При этом мимоходом успела коснуться плеча Дэвида, чтобы ободрить его.

«Удивительно, как никто не видит, – подумал прокурор. – Эта девчонка влюблена в подсудимого до умопомрачения. Можно дискредитировать ее на одном этом основании. У нее не хватит духу обороняться».

«Удивительно, он даже запомнил мое полное имя – значит, уважает», – в это время думала Джемайма, и ее разбирал нервный смех, хотя на самом деле ей вовсе не было весело – скорее жутко. Страшнее, чем тогда, в бунгало, когда она поджидала Дэвида. Однако Джемайма призвала на помощь всю свою выдержку и мысленно дала себе слово не поддаваться на провокации прокурора, не впадать в бешенство.

– Клянетесь ли вы говорить правду, только правду и ничего, кроме правды? – произнес прокурор Рейс слова присяги, многозначительно подчеркивая каждое слово.

– Клянусь, – принесла Джемайма присягу, положив руку на Библию.

– Мисс Уэйн, – важно начал допрос прокурор, – как давно вы ведете дело мистера Стюарта?

– С самого начала, – с готовностью откликнулась Джемми.

– Вы недавно стали матерью двоих детей, – преувеличенно бодрым голосом сказал Рейс. – Скажите честно, имеет ли обвиняемый Дэвид Стюарт какое-то отношение к их происхождению?

Джемайма громко задохнулась от возмущения, заерзала и даже привстала на месте для свидетелей. Она чувствовала, как это кресло жжет и теснит ее, воображая, сколько убийственной правды и шокирующей лжи выслушало оно за все время существования суда, а теперь безмолвно примет и ее ложь – во спасение Дэвида. Зал суда замер в предвкушении сенсации и «клубнички», все ожидали от нее истерики, взрыва.

– Никого не касается, от кого у меня дети, – холодно ответила Джемайма. – А Дэвид Стюарт бесплоден, поэтому у них с Терезой Дэвис и не было потомства. Можете спросить у него, этому есть подтверждающие документы. Не он отец моих детей.

– Тем не менее у вас был роман, – продолжал гнуть свою линию прокурор Рейс и повернулся к присяжным. – Вот, прошу вас, ознакомьтесь с этими фотографиями. На них изображен подсудимый возле дома мисс Уэйн, в вечернее время суток.

– И что с того? – парировала Джемайма, выдавив из себя язвительную улыбку. – Эти фотографии ничего не доказывают. Никто не видел нас в одной постели или даже целующимися, потому что этого не было. Мистер Стюарт приезжал ко мне, чтобы поработать над его делом, только и всего. Это клевета. Я протестую, ваша честь, и настаиваю, чтобы все слова, относящиеся к моим детям, были вычеркнуты из судебного протокола по той причине, что они затрагивают мою личную жизнь. Я прежде всего адвокат, а потом уже женщина.

Прокурор Рейс видел, что присяжные и зрители симпатизируют этому начинающему адвокату и молодой матери, и стремился разрушить благоприятное впечатление, на котором играла хитроумная мисс Уэйн. Он решил пойти со своего главного козыря, из-за которого и затеял весь этот фарс с вызовом защитника в качестве свидетеля.

– Двадцать второго января вы посетили бунгало, где была убита Тереза Дэвис, и там с вами произошел весьма прискорбный случай, – обратился он к Джемайме с циничной прямотой. – В вас стреляли. Полиции вы сказали, что ничего не помните, но я уверен, что это не так. Полагаю, что в мисс Уэйн стрелял подсудимый Дэвид Стюарт. Признайтесь, это был он?

Зал ахнул – все присутствующие в один голос, и потребовалось время, чтобы восстановить тишину. Джемми блуждала взором по залу, жужжащему, как растревоженный улей, пока не остановилась на Дэвиде. Он смотрел как смертник с бесконечно несчастным лицом, которое уже не было милым и провоцирующим на жалость. Сраженный Дэвид поймал взгляд Джеммы и с неверием уловил в ее глазах их общую надежду. Внешне Джемайма казалась столь же удивленной, как и все остальные, и ничто не затуманило ее лица, озаренного справедливым возмущением. Она сделала глубокий вдох и, глядя на зал мимо Дэвида, повела свою поразительную речь:

– Вы правы, господин прокурор, но только в одном. Я совсем недавно вспомнила, кто стрелял в меня. Я видела его: молодой человек, очень смуглый, по виду латиноамериканец. Это был не Дэвид Стюарт.

Прокурор опешил от столь неожиданной и вопиющей лжи – он не предполагал, что у бессовестной мисс Уэйн хватит наглости выдумать такое. Он тут же задался целью разоблачить ее во что бы то ни стало.

– Помните, вы находитесь под присягой, вы дали клятву на Библии. Вы утверждаете, что в вас стрелял не Дэвид Стюарт?

– Нет, это был не он, – без запинки отчеканила Джемми, – я уверена в этом.

– А я думаю, что вы лжете, мисс Уэйн. Вы не можете быть беспристрастной из-за интимных отношений с обвиняемым, – заявил прокурор, отбросив все понятия о судебной этике, и повернулся к залу. – Более того, она даже способна сознательно покрывать его преступные действия. Мы не вправе доверять суждениям мисс Уэйн.

– Вы смеете обвинять меня во лжи?! – вскричала Джемайма звенящим от ярости голосом. – Вы хоть понимаете, что мне пришлось пережить? Я была на девятом месяце беременности! Мои дети-близнецы чуть не погибли! Я потеряла много крови и чуть не умерла в больнице, я могла оставить их сиротами! У меня до сих пор адски болят швы. И вы говорите, что я обманываю! Из-за чего? Да ни один мужчина в мире не стоит этого!