Светлана Поделинская – Полнолуние (страница 73)

В этот момент Дэвид безоговорочно поверил ей. Вряд ли бы Джемми стала лгать, находясь на грани жизни и смерти, а вот Тесса была вполне способна на подобный обман. Он присел рядом с кроватью и взял Джемайму за руку.

– Если все действительно так, это чудесно, дорогая, – замирающим голосом проговорил он, глядя на нее с нежностью. – Хоть что-то останется, когда меня казнят. Мое живое продолжение, и сразу двое. Я и подумать не мог!

Джемайма посмотрела на него таким доверчивым и любящим взглядом, что последние сомнения улетучились из головы Дэвида – и касательно детей, и относительно того, знает ли она правду.

– Тебя не казнят! – решительно возразила она и с усилием сжала его руку. – Я снова возьмусь за твое дело, Дэвид, если ты согласен, и сделаю так, что тебя оправдают.

– Я боюсь, это невозможно, Джемма, – покачал головой Дэвид и улыбнулся мягкой сожалеющей улыбкой. – Я главный подозреваемый, и мотив убить был только у меня. Меня осудят, что бы ты ни делала.

– Нет, тебя не казнят и не осудят, – повторила Джемайма с заразительной уверенностью. – Я проиграла битву, когда была вынуждена отказаться от дела под давлением прокурора Рейса, но выиграю войну. Не в моем характере отступать. Я привыкла добиваться того, чего хочу. Верь мне!

Дэвид наклонился и поцеловал ее в губы, подтверждая тем самым свое согласие. Он уже не играл, как в начале их тайных отношений, хотя и тогда Джемми ему нравилась. Сейчас она вызывала у него искренние чувства, в которых он еще не распознал любовь, принимая их за восхищение ее настойчивостью и страх, что она умрет по его вине.

Вскоре в больницу пришел окружной прокурор, чтобы навестить раненую Джемайму. Он знал ее как перспективного адвоката, отличную студентку и дочь Филиппа Уэйна, почтенного человека, который пользовался в Лос-Анджелесе заслуженным уважением.

Она уже полусидела на подушках и с аппетитом ела суп.

– Я могу что-то сделать для вас, мисс Уэйн? – участливо спросил он.

– Можете, – не раздумывая ответила Джемайма – она четко знала, чего просить. – Я хочу снова быть адвокатом Дэвида Стюарта, довести это дело до конца.

– Боюсь, это не в моей власти. Вы слишком замешаны в этом деле. Теперь еще это покушение на вас на месте преступления.

– Это покушение требует отдельного расследования. Пока Дэвиду не предъявлены обвинения в этом, он чист. Я повторю свою просьбу – верните мне это дело, я знаю его лучше, чем кто-либо другой. Обещаю, буду непредвзятой.

В Джемайме горел внутренний огонь, она обладала таким обаянием и силой убеждения, что отказать ей было бы невозможно.

– Но вы еще нездоровы, кроме того, у вас появились дети. Вам будет очень трудно, – пытался повлиять на нее окружной прокурор.

– Ничего, – возразила Джемми, – со мной живет сестра, она не работает и готова помочь мне с детьми. Я справлюсь, вот увидите.

– Из безмерного уважения к вашему отцу, мисс Уэйн, я постараюсь поспособствовать этому, но не обещаю.

Джемайма удовлетворенно улыбнулась: она поняла, что победила, ее жертва не была напрасной. Теперь все зависит только от нее.

Глава 38

Как истинная американка, Джемайма назвала детей Джек и Жаклин – в честь президента Кеннеди и его знаменитой супруги, иконы стиля шестидесятых. Джемми с трудом приходила в себя после родов, и это было связано не с состоянием ее здоровья, а с душевными переживаниями. У нее был плохой аппетит, ныла грудь, гноился шов от кесарева сечения, но больше всего терзал ужас неизвестности, страх за судьбу Дэвида. Она жалела время на бесполезный сон и старалась без передышки занимать свой разум делами. Джемайма дни напролет корпела над книгами по юриспруденции и засыпала, уронив на них утомленную голову. Когда-нибудь она непременно станет прекрасной матерью, самой лучшей, как была лучшей во всем, но пока не могла заботиться о детях. Ее голова в данный момент была занята только процессом над Дэвидом. И здесь помощь сестры оказалась как нельзя более кстати. Из Лауры вышла идеальная нянька, ведь она не знала усталости и неотлучно находилась при детях. Джек и Джекки не боялись тети, несмотря на то, что она нежить. Близнецы трогательно тянули к Лауре пухлые пальчики, брали бутылочки со смесью и спокойно засыпали у нее на руках. Лаура умела убаюкать малышей, как никто другой. Она испытывала к племянникам нежную привязанность, но с сожалением сознавала, что не оставит следа в их жизни. Семейное счастье было для Джемми, а для нее – вечность.

Накануне начала серии заседаний Дэвид и Джемайма в последний раз позволили себе пообедать в кафе. Они благоразумно договорились, что с началом судебного процесса перестанут показываться вместе на людях, дабы не порождать сплетни. Дэвид и Джемайма расположились в дальнем углу маленького кафетерия, скрываясь от докучливого внимания. Издали они могли показаться беспечной парой, которая не задумывается о завтрашнем дне: взволнованная девушка и молодой мужчина со смутной улыбкой. Правда была в том, что они, думая друг о друге, но только не о любви, жили одним днем, как неразумно влюбленные, но при этом не могли не всматриваться в свое урезанное, окровавленное будущее. Одну неловкую минуту Джемми и Дэвид сидели неподвижно и отчужденно, не решаясь соприкоснуться всепонимающими взглядами. Но постепенно боязливое сопротивление между ними было сломлено, и они посмотрели друг на друга одновременно, как по команде, с одинаково виноватым видом. Дэвиду вдруг стало невыносимо жаль Джемайму, которая изо всех сил старается притворяться, что ничего не происходит, словно мир принадлежит им, а время подчинено их желаниям и вовсе не грозит стать непреодолимым препятствием.

– Может быть, тебе еще не поздно отказаться от этого дела, Джемма? – сказал Дэвид, побуждаемый своим внутренним благородством – грубо отрицаемым, но существующим. – Ты только погубишь свою блестящую карьеру, связавшись со мной. И прекрасно понимаешь, что это дело бесперспективно для тебя и меня.

Взгляд Джемаймы, исполненный сознания своей ответственности, обратился к Дэвиду с недоумением, не отпуская из-под влияния ее неотступной любви.

– О чем ты говоришь? – возмутилась она с показной уверенностью, хотя золотой луч воодушевления погас в ее глазах. – Мы выиграем, вот увидишь.

– Я так не думаю, – ответил Дэвид с тихой непроходящей тоской, которая относилась к Джемайме и ко всему, что та олицетворяла собой – свет, свободу и жизнь. – Исход дела предрешен, все верят в то, что я виновен, и жаждут моей крови.

Над Дэвидом довлел сложный выбор – рассказать ли сейчас Джемайме всю невозможную правду или похоронить признания вместе с собой, оставив ее в неведении вместе со слепой любовью. Одну женщину он убил, потому что любил, а другую полюбил после того, как чуть не убил. Дэвид поднял истомленный взгляд и выдал с суровой, нещадной обреченностью:

– Я хочу рассказать тебе о Тессе…

Джемайма встрепенулась и немедленно запечатала ему уста мягкой рукой, давая понять, что не хочет ничего слышать.

– Нет, Дэвид, – пылко возразила она, оборвав его речь и запутав размышления. – Это уже не имеет значения. Ничто не имеет значения, когда у тебя грозят отнять будущее и саму жизнь.

Дэвид замолчал, оставив невысказанные признания и непринятое раскаяние на милость Джемаймы. Он только осмелился отнять ее ладонь от своих губ, благодарно прижавшись к ней поцелуем.

Ни Дэвида, ни Джемайму в тот момент не волновала мертвая Тереза – она была давно убита, забыта и похоронена в закоулках памяти как нежелательное происшествие. Истинной жертвой Джемайма представляла беззащитного Дэвида, оступившегося на островке своей одинокой жизни. Она помнила его глаза на фоне вспышки выстрела и знала, что он убийца, но видела в нем запутавшегося человека. Джемми ничуть не боялась его, хотя Дэвид едва не убил и ее. Она опасалась собственной слабости и неспособности сохранить жизнь любимого, неоднократно задумываясь о том, что ее судьба зависит от его участи. А Дэвида преследовала мысль о том, что кровь Тессы не стоила этой непосильной расплаты, в то время как перед ним мучительным миражом пролетали те долгие, насыщенные годы, которые он мог бы прожить рядом с Джемми – против чего Дэвид уже совсем не возражал. Лучше бы он просто развелся с Тессой.

Джемайма придвинула свой стул поближе и в последний раз прильнула к Дэвиду, так что их лица почти соприкоснулись. Они держались за руки в безмолвном стремлении скрепить свой непризнанный союз.

– Ты уходишь из моей жизни, – в отчаянии шептала она, стараясь удержать в памяти ощущение тепла его руки. – Я чувствую, что теряю тебя. Понимаю, что все пройдет когда-нибудь, но что будет дальше? Я буду чувствовать себя убийцей, стану считать, что сама лишила тебя надежды на будущее. Ты надломлен, Дэвид, но достоин жить – что бы ни случилось. Милый Дэвид, ну почему не существует смешанных тюрем? Я бы пошла за тобой куда угодно. Но теперь отступать некуда. Я сама взялась отвечать за тебя, дорогой, и пойду до конца. Мне наплевать, что все подумают, это ты судишь меня.

Всего на миг им показалось, что время оставило их в покое, немыслимо отдалилось, а предстоящий суд будто отодвинулся в прошлое. Однако смертоносное время, измеряющее жизни подобно часовому механизму на бомбе, и не думало замедлять свой ход, а лишь призрачно остановилось поодаль. Между ними вырастало взаимопонимание – большее, чем любовь, и более живое, чем дети. Обоим казалось, что их осудят вместе, как если бы Джемайма добровольно разделила приговор Дэвида. Они никогда не встретились бы, если бы не убийство, им не было суждено где-то свидеться, кроме как в тюрьме. Кровь изначально повязала их крепче полицейских наручников и свела на скамье подсудимых.