Светлана Поделинская – Полнолуние (страница 59)

Он никогда не воевал, оставаясь сторонним наблюдателем. Во время Второй мировой, когда в Европе стало слишком много крови, так что даже Эдгара замутило от такого ее количества и непереносимой жестокости, он уехал на другой край мира – в Америку, но война настигла его и там. Эдгар любовался закатами на безмятежных Гавайских островах, когда японцы внезапно разбомбили Перл-Харбор. Тогда он перебрался в спокойную Австралию, где наслаждался бескрайними саваннами, по которым бегали кенгуру, а в эвкалиптовых рощах жили очаровательные коалы, проводя дни в полудреме и никуда не торопясь. Сюда не долетали отголоски войны, которая между тем близилась к концу, и Эдгар решил посмотреть, чем она завершится. Он возвратился на свою родину, в Польшу – страну его разрушенных воспоминаний. В 1944 году Эдгар стоял на берегу Вислы и с болью в сердце наблюдал, как немцы методично уничтожают красавицу Варшаву. Поляки отчаянно сражались, но их сил не хватило. Варшавское восстание жестоко подавили, и потери с польской стороны были неисчислимы – по современным оценкам, погибло двадцать тысяч бойцов Сопротивления и двести тысяч жителей столицы. Исторические здания сровняли с землей, и от любимого города Эдгара остались сплошные руины. В том же году в далекой Англии родилась его новая, очередная правнучка – Алиса-Элеонора.

Глава 31

Все эти сто семьдесят восемь лет Низамеддин прожил отшельником в заброшенном замке графа Романеску, изредка выбираясь в окрестные деревушки или же в свой особняк «Магдала», которым по-прежнему владел на правах якобы собственного потомка. Смерть Магды перевернула мировоззрение Низамеддина, отняла желание жить, но не возвысила его душу. Он не понимал, почему Магдалина сделала такой выбор, зачем отказалась от вечной жизни, совершив напрасное убийство своего любовника. После того как Эдгар покинул эти места, Низамеддин остался подле нее и почти не замечал, как текут его мрачные, пустые годы, превращаясь в столетия. Пока по телевизору, что имелся в «Магдале», не показали американский фильм с участием Элеоноры, в которой Низамеддин с изумлением узнал праправнучку Кресенты, Магдалины и, разумеется, Эдгара Вышинского. Он так давно и тесно был связан с их родом, что счел это знаком судьбы, призванным пробудить его от двухвекового сна.

Элеонора обладала необычайно выразительным лицом, идеальным для киноэкрана. Каждый малейший намек на эмоцию отражался на нем и менял черты. Красота Элеоноры во многом зависела от настроения: когда она была спокойна и радостна, ее лицо становилось улыбчивым и добрым, когда же злилась, на белом лбу появлялась сердитая вертикальная складка, которая ее портила и делала старше. Кожа у Элеоноры была светлая и матовая, напоминающая персик, с редкими бледными веснушками на щеках, что она подчеркивала бронзовой пудрой. Ее волосы, обыкновенно темные и тусклые от природы, не сохранили золотой искры Вышинских. Но Элеонора постоянно, с самой юности красила их в оттенок «клубничный блонд» – рыжеватый, несущий в себе угасающий свет золотой листвы. Это не было данью моде или проявлением ее эксцентричности, а лишь подсознательной попыткой вернуть позабытый в веках блеск Вышинских. Элеонора была хороша сама по себе, но цветом волос напоминала Кресенту, а в ее кошачьих золотисто-медовых глазах сквозило что-то ведьминское.

К сожалению, Низамеддин увидел Элеонору слишком поздно. В то время ей было двадцать четыре года, у нее уже имелись муж и двухлетняя дочь. Элеонора находилась в самом расцвете женской привлекательности и жила счастливо в собственном доме в Лос-Анджелесе как образцовая американская домохозяйка. Но как и в случае с Магдалиной, Низамеддина не волновали ее чувства. Он намеревался перетянуть Элеонору на темную сторону, изменить ее сущность. Ему хватило влияния и силы, замешенной на выпитой когда-то крови Магды, чтобы установить с Элеонорой телепатическую связь и внушить ей желание приехать в Северную Добруджу.

Муж Элеоноры, Филипп Уэйн, был всего на три года старше ее – приятный молодой человек со вдумчивыми карими глазами и мягким характером, перспективный врач-психотерапевт. Свою маленькую дочь Джемайму они оставили у матери Филиппа, когда Элеонора уговорила его устроить второй медовый месяц в социалистической Румынии. Филиппа удивил этот выбор, но жена настояла, объяснив, что ее покойная мать была родом из тех мест.

После приезда в «Магдалу» Элеонора долго лежала без сна, взволнованная новыми впечатлениями и непривычной обстановкой. Женщина встала, достала сигарету и подошла к окну. Только что взошедшая полная луна была драгоценного золотого цвета, как обручальное кольцо, и заливала сиянием все вокруг, создавая на небосводе светлые отблески.

– Дорогая, я прошу тебя не курить здесь, – недовольно проворчал сонный Филипп, не одобряя ее вредную привычку.

– Хорошо, – тоном обиженного ребенка сказала Элеонора, – я выйду покурить в сад.

– Ладно, только не ходи далеко. А лучше ложись спать, ведь ночь-полночь. Мы с тобой хотели завтра поехать в дельту Дуная посмотреть на птиц. Будет лучше, если мы встанем пораньше.

Но Элеонора поймала взглядом навязчивый лунный свет, и луна сразу завладела ею. Она уже не слушала мужа, а порывисто открыла дверь и бросилась в сад в тапочках и сиреневой атласной пижаме.

– Я хочу прогуляться, одна! И не собираюсь вставать рано, я приехала сюда отдыхать, – выкрикнула она с порога и сразу же перешла на возвышенно-мечтательный тон: – Такая чудесная ночь! Полюби эту вечность болот… Это, кажется, из Блока, был такой русский поэт. Я люблю эти места и как будто бывала тут раньше.

Элеонора закурила сигарету и стремительно скрылась из виду, углубившись в тенистые аллеи. Воздух в яблоневом саду был недвижим и пронизан мглой. Этот всепроникающий туман обволакивал и, казалось, заползал ей в душу. Невдалеке сгустком мрака высилась какая-то странная тень, и Элеонора старалась держаться подальше из опасения случайно соприкоснуться с ней. Женщина потушила сигарету, резко развернулась и побежала к дому, но движения вязли в сумраке, как в мазуте. Элеоноре почудилось, что кто-то преследует ее. Она боязливо огляделась, однако сад был безлюден и погружен в молчание. В следующий миг Элеонора почувствовала острую боль в шее, что вынудило ее остановиться. Она поневоле запрокинула голову к луне, подернутой траурной вуалью ночных облаков. Но они все же пропускали лунный свет, делая его скорбным и сероватым. Сладко пахло яблоками, только что созревшими, но еще не опадающими, чтобы начать гнить на земле. Элеонора наконец выдохнула и мягко упала, как спелое яблоко с ветки, застыв в мертвом оцепенении. Луна бледнела и уходила в вечную высь, и на ее лике постепенно проявлялись тени, наделяя его человеческими чертами. Элеонора неподвижно лежала на траве, не замечая росы, сверкающие капельки блестели на ее ресницах и застывали в безжизненном золоте волос. Ее нашел Филипп, обеспокоенный долгим отсутствием жены, и отнес в дом.

– Откуда у тебя эти раны на шее? – с тревогой спросил он, укладывая ее в кровать.

– Ерунда, должно быть, укололась веткой, – отмахнулась Элеонора, которая уже пришла в себя.

Однако вскоре на нее напала гнетущая слабость, она стала очень быстро уставать. Элеонору одолевали смутные головные боли и провалы в памяти, но она не придавала этому значения.

В «Магдале» селилась ночь. Филипп и Элеонора сидели в столовой одни, в полной тишине. Время было позднее, однако Элеонора не торопилась ложиться, и муж терпеливо ждал ее. Она докурила последнюю сигарету на сон грядущий, пожевала мятную конфетку и молча попыталась подняться с дивана, но не смогла из-за отсутствия сил. Филипп так же молча помог жене встать на ноги, и в эту минуту часы в «Магдале» пробили полночь. Элеонора вздрогнула всем телом и вдруг почуяла, как силы возвращаются к ней.

– Мы что-то засиделись с тобой, Фил… – произнесла она с придыханием. – Отнеси меня в спальню на руках, пожалуйста. Я хочу тебя.

– Разве ты не чувствуешь себя плохо, Элси? – спросил Филипп с щадящей заботой.

– Да, все еще да, – неохотно признала Элеонора, – но не думай об этом. Я ощущаю небольшую слабость, истому, но так даже приятнее. Я только не могу идти сама.

– Ты всегда была стеснительна, – сказал тогда Филипп. – И боялась, что кто-нибудь что-то увидит. Сейчас же кто-то может увидеть, как я несу тебя на руках. А нас здесь и так недолюбливают, считая капиталистами.

– Что мы как дети! – рассерженно воскликнула Элеонора и покраснела. – Какое нам дело до этих глупых румынских горничных, если мы с тобой женаты? Ты помнишь, как обещал носить меня на руках всю жизнь?

– Ладно, раз ты так хочешь, дорогая.

Филипп взял жену на руки и понес в спальню, а она нежно обнимала его и, не стесняясь, целовала в губы.

Наступило новолуние. Элеонора в гипнотическом сне поднялась с кровати, не разбудив Филиппа, и выбралась в темное окно. Ноги сами привели ее к озеру, где поджидал свою жертву Низамеддин. На сей раз Элеонора была в длинной сорочке из черного кружева – женщина обожала дорогое белье и старалась всегда выглядеть красивой в глазах мужа. Низамеддин с вожделением поцеловал ее в обнаженное плечо, а затем запрокинул голову и припал к шее. Элеонора бессознательно отдавала Низамеддину свою кровь, млея от невыносимого наслаждения, а затем начала приходить в себя и принялась усиленно моргать, чтобы сбросить путы сна. Она присела на траву и в недоумении воззрилась на поблескивающее озеро, не понимая, как оказалась здесь ночью. Низамеддин сел рядом, уже не таясь.