Светлана Поделинская – Полнолуние (страница 58)

Петр и Магда безмолвно сидели в противоположных концах спальни, пока небо за окном не начало светлеть. Эдгар и Низамеддин беспокоились, но держали данное ей слово и не входили.

– Пора, – велела Магда, невыразительно улыбнулась и протянула Петру нож отца.

Тот взял его и перерезал вены на своих запястьях, без раздумий и колебаний. Его горячая дымящаяся кровь залила пол, а Магдалина сидела у стены, зажмурившись и исступленно кусая губы, но не выпила ни капли. Самообладание у нее было поразительное.

Когда ее единственный любовник Петр испустил дух, Магда поднялась и вышла к своим создателям. Лицо у нее навечно изменилось и стало непреклонным, будто бы каменным, гладким, без нежности и проявления чувств. Магдалина посмотрела на вампиров светлыми глазами, обжигающими, как рассветное солнце, и произнесла своим обычным мягким голосом:

– Вот и все, я совершила, что было необходимо. Вы останетесь довольны.

Одуряющий запах крови, разлитой по полу, помешал сразу понять, что она лжет. Кроме того, приближалась заря, она туманила разум и притупляла чувства. У Эдгара пульсирующей болью дергало висок, как, впрочем, всегда бывало в присутствии его убийцы. Магда подошла к окну и застыла там, словно желая ускорить рассвет, поймать на своем лице, как солнечный зайчик, и вскоре силы покинули ее. Вампиры раскрыли обман, когда она замертво рухнула в объятия Эдгара. Перед тем как умереть на руках у отца, Магдалина обвиняюще посмотрела ему в глаза и изрекла как проклятие:

– Вы позволили ему сделать это со мной. Я ненавижу вас.

Низамеддина она даже не удостоила взглядом. При всей своей внутренней противоречивости и внешней хрупкости дочь Эдгара твердо стояла на ногах и неизменно добивалась того, к чему стремилась. Только не всегда понимала, чего хочет на самом деле. Но когда Магдалина принимала решение, ничто в мире не могло заставить ее свернуть с намеченного пути. Ее создатели все еще надеялись на чудо, верили, что Магда может очнуться, когда взойдет солнце, но она так и не проснулась.

Они похоронили ее в склепе замка Романеску. Эдгар дал дочери свою фамилию хотя бы после смерти, повелев местному скульптору высечь на могильной плите ее подлинное имя.

– Она Вышинская, Магдалина Вышинская, и этого нельзя изменить. Фамилия Романеску была ошибочно дана ей. Мог ли я позволить, чтобы она и в смерти осталась дочерью другого? Нет, она будет моей дочерью перед лицом вечности.

Магда лежала в гробу невообразимо прекрасная, одетая в белое, как невеста. Эдгар любовался ею всегда и даже сейчас, когда она умерла. Он держал у самого сердца лилию, срезанные сестры которой лежали вместе с Магдалиной. Эти невинно погибшие цветы были такими же благоухающими и белоснежными, какими недавно трепетали в саду Магды, но теперь казались незримо омытыми ее кровью. Воздух, больше не освященный ее дыханием, был неподвижным и стылым. Что думал в это время Низамеддин-бей, Эдгару было неясно, тот никогда не показывал своих чувств.

После погребения Магдалины небеса роняли неутешные слезы, оплакивая ее душу. Эдгар молча стоял у окна и вглядывался в непроницаемую стену дождя. На его лице лежал бледный отсвет той вечности, в которой ему предстояло бессмысленно жить дальше.

– Мы оба виноваты в ее смерти, вы и я, – произнес он пустым, равнодушным голосом. – Я уеду как можно дальше отсюда. Это будет последнее место на Земле, куда я вернусь. И надеюсь, что мы больше никогда не встретимся.

– Нет, это полностью ваша вина, – возразил ему Низамеддин с беспощадной суровостью. – Ее нужно было контролировать, заставить выпить кровь любой ценой. А вы проявили непростительную слабость. Это вы убили свою дочь. Живите теперь с этой мыслью и мучайтесь.

Эдгар обернулся к Низамеддину, и тот увидел его глаза – единственное, что поистине изменилось в нем. Они, казалось, стали больше, ярче и печальнее, однако в глубине проглядывал угрожающий отблеск, и это доказывало, что пан Вышинский духовно не сломлен. Эдгар ничего не ответил врагу, а тихо растворился в туманной пелене дождя, оставив за этой дверью вместе с могилой Магды свою жизнь.

К началу XIX века Эдгар успел побывать во многих странах Европы, о которых мечтал ранее. Он навестил эти края всего лишь раз – через двадцать лет, чтобы посмотреть на свою внучку Монику. В эпоху наполеоновских завоеваний Северная Добруджа была самым скучным местом на Земле. Здесь, в захолустье, ничего не менялось, и Эдгар вернулся на один день, чтобы потом исчезнуть – теперь уже навеки.

Он шел по знакомым местам, блуждая среди болот и дождя, кляня себя за то, что вновь очутился здесь, и вспоминал о Магдалине, которую никогда не вернуть. Дождь лил с пасмурно-серых небес, но Эдгар не ощущал его капель – он был далек от этой земли и всего, что не связано с его высокими чувствами. Эдгар явился в обиталище людей – небольшую деревню под замком, которая почему-то казалась опустевшей, почти вымершей. Вокруг было безлюдно и сумрачно, и Эдгар не слышал ничего, кроме звенящей тишины, какая, должно быть, царила в могиле его дочери.

И тут он увидел молодую женщину, вышедшую за водой из бедной, но уютной избы вместе с маленьким ребенком. Она принялась крутить колодезное колесо привычным движением, в то время как дитя мешало ей, хныча и дергая за домотканую юбку. Ребенок Моники, худенький и бледный, судя по платьицу, был девочкой – еще один потомок, не ведающий о своем наследии и не имеющий значения для Эдгара.

Внучка и не повернула головы в его сторону, поглощенная работой и желанием быстрее укрыться от дождя, но Эдгар сумел хорошо рассмотреть ее. Его удивила и позабавила мысль о том, что ему, ее деду, сейчас должно было бы стукнуть семьдесят, если бы он смог дожить до столь преклонного возраста. Эдгар помнил, как принял в свои руки начало нового потерянного рода, который считал своим лишь отчасти. Однако пришлось признать, что плебейская кровь конюха Петра оздоровила их породу и сделала более жизнеспособной. Моника совершенно не походила ни на Магдалину, ни на своего деда. Она была прекрасна совсем в ином роде и поражала какой-то дикой красотой: статная, загорелая, с большими темными глазами. Однако в ее каштановых волосах, прядь которых небрежно выскользнула из-под узорчатого крестьянского платка, проглядывал яркий золотистый оттенок, как у всех Вышинских, за исключением Магды. Монике было едва ли больше двадцати, но ее красивое лицо выглядело утомленным, а во взгляде сквозила постоянная усталость от повседневного труда – таков ее женский удел.

Эдгар отвернулся и пошел прочь, не дожидаясь, пока внучка закончит работу, и лишь успел услышать, как она позвала ребенка: «Клара!», когда уходила в дом от дождя. Он не желал вмешиваться в жизнь других, чтобы попытаться исправить для обездоленной Моники то, что произошло очень давно. И предпочел предоставить обреченных внучек их судьбе, с жалостью отдав им ничтожный осколок своего сердца. Эдгар напоследок задержал взгляд на мрачном силуэте замка, в котором была погребена его дочь и где все еще ощущалось присутствие Низамеддина, и покинул это место на сто пятьдесят восемь лет.

За эти темные, канувшие в Лету годы он побывал повсюду. Эдгар медленно перешагивал через столетия, не переставая оглядываться на руины своего прошлого. В память о его исчезнувшей жизни не осталось ничего – ни портретов, что запечатлели красоту внешнего облика, ни чужих мемуаров со вздохами об утрате общества милого пана Вышинского, ни его собственной могилы. Эдгар был мертв для мира, хотя формально не умирал, само его имя оказалось забытым. Вокруг него застоялась пустая тьма, которая скрывала от преследования неумолимого времени. Вместе с ним в вечности сохранилось только смертное имя «Магдалина Вышинская» на надгробье в заброшенном замке. Осталась еще пара выцветших портретов Магды, сделанных рукой Петра, и неразличимое подобие их общих черт в лицах погибающих правнучек.

Иногда Эдгар задавал себе вопросы: зачем он продолжил существовать, утратив главный смысл своей жизни, почему не позволил своему создателю и врагу в конечном итоге убить себя. Но он берег воспоминания о том, что целых девятнадцать лет у него была дочь, и этого хватало, чтобы не упасть духом. Эдгар не мог тешиться надеждой, что когда-нибудь встретится с Магдалиной, где бы та ни была, ведь он убийца и грехи его непрощаемы. Но в душе его поневоле теплилась вера в лучшее будущее, которое когда-то наступит и развеет его безраздельное одиночество, как солнечный луч ночную мглу.

Что поделывал все это время Низамеддин, Эдгару было неведомо. Но он полагал, что враг остался там же, поскольку ни разу не встретил его в большом мире. Сам Эдгар был еще молодым, современным вампиром и не утратил любопытства к миру. Он располагал бесконечными ресурсами – временем и деньгами. Интересовался техническим прогрессом и охотно изучал новые языки, чтобы везде сойти за своего, невзирая на яркую внешность.

Эдгар всегда был чрезвычайно осмотрителен, полагаясь на свой вековой опыт. И превратил необходимость убивать людей в своего рода искусство, не оставляя следов и маскируя произошедшее под смерть от различных причин. Молодые женщины, которых он лишал жизни каждое полнолуние, были неотличимы друг от друга в лунном свете. Они виделись ему красивыми куклами в маскарадных костюмах разных эпох. Сначала были шелка и пышные кринолины у дам, домотканые платья – у простолюдинок. Затем наступил революционный XX век, и мода начала стремительно меняться: откровенные гангстерские наряды двадцатых, строгие платья военных лет, мини-юбки раскрепощенных шестидесятых годов. Женщины становились все более смелыми и соблазнительными, но как мужчину Эдгара по-прежнему не волновали, пока замирали в его объятиях. А у них, одурманенных, не хватало сил для ненависти, и ни одна из жертв не влюбилась в свою ангелоподобную смерть. Эдгар же не испытывал к ним любви или влечения, они были лишь прекрасным сосудом, хранящим необходимую ему жизнь.