Светлана Петрова – Узники вдохновения (страница 23)

Каждого, и даже одного и того же человека в разной ситуации, счастливым и несчастливым делают совершенно разные вещи. Разве Ирина, всегда жившая в беззаботном изобилии, еще год назад могла представить, что будет радоваться этой вонючей конуре с непредсказуемыми соседями? Однако у этой радости был металлический привкус. Время, когда она зависела от других — Сережа, арбатские тоскливые вечера, Левайны, — теперь казалось хотя и неприятным, но самым легким отрезком жизни. Свобода намного тяжелее несвободы, о которой у Достоевского Великий Инквизитор спорит с Христом. Но как же свобода, с ее грузом ответственности, с невозможностью без нее дышать, по ощущению близка к творчеству! Плохо другое — став самостоятельной, она лишилась профессионального общения, друзей, даже в магазин надо ехать на машине, которой нет, а рядом с домом продукты на треть дороже, чем за городом в стоп-шопе. От одиночества Ире постоянно снятся мама Рая и Аташка. И все же она испытывает непомерное облегчение и радостное возбуждение. Пришла убежденность, что мир спасется не красотой, не любовью, а творчеством. Только творчество, с такой болью прорывающее ткань бытия, имеет неотвратимую и не ограниченную во времени власть над человеком.

Счастье ли было следствием успехов или успехи пришли потому, что настроение было приподнятым, но, как только она оторвалась от Левайнов, началась полоса удач. Почти сразу предложили сделать выставку в Интернешнл Холл-Хауз, причем обещали дать рекламу. Теперь важно, чтобы картины купили. Необходимо быстро подготовить концептуальное описание работ, что всегда требуется для персональных выставок. Профессор из Японии помог сделать качественные слайды — это существенно для дальнейших переговоров с владельцами галерей. Завязалось новое знакомство с замечательной женщиной Майей, стюардессой на авиалинии Москва — Нью-Йорк, ее родители живут в Москве в соседнем доме с Филипповыми и знакомы с ними, а значит, Майя сможет рассказывать о Сереже, брать письма и маленькие передачи для мамы.

Но сейчас главное — готовить документы в Йель и не снижать темпов работы. На новом месте Ира начала несколько картин сразу, что стало для нее обычной практикой. Еще не потерявшие свежесть ощущения рождественской ночи подсказали сложную эротическую композицию из причудливо переплетенных мужских и женских тел. Должно получиться неплохо, но это она доделает потом, а сейчас созрело и уже томило желание отразить противостояние Светлых и Темных Сил — собственный нравственный опыт, нажитый неправдоподобно быстро, контраст, который просто резал глаза.

В одной из картин Ирина изобразила себя — в прозрачной рубашке, с открытой грудью и высокой прической из тяжелых черных волос, стоит, зажатая между огромными жутковатыми масками Добра и Зла. Тоненькая, но совсем не беспомощная. Уверенным жестом высоко поднятых рук она завязывает в узел концы масок. Ощущение, что Добро торжествует. Другие полотна этой серии — а они создавались на протяжении длительного времени — имеют ясно обозначенную трагическую интонацию, которая вошла в художественный мир Ирины только в Америке. Высшей точкой этой темы можно считать очень сильную в изобразительном плане картину «Инквизиция», где распятое на кресте Добро сгорает в пламени Зла, принявшего форму человеческой толпы. Творческие идеи художницы всегда связаны с внутренним состоянием и часто замешены на интуиции. В этом смысле она предвосхитила и изобразила свой личный крест, свою судьбу, распятую жестоким и враждебным ее духу обществом. Причем нарисовала тогда, когда сама еще была полна ликующего энтузиазма.

Ирина работала лихорадочно, наслаждаясь независимостью от внешних влияний. Негры-соседи называли ее «наш Гоген» — кто-то из них слышал о художнике, который жил среди аборигенов Таити и рисовал их, как они есть, без всяких выкрутасов, коричневых и невозмутимых. Неграм была понятна чувственность, открыто и сильно выраженная в живописи этой странной женщины, судя по картинам, понимавшей толк в любви. Естественно, ведь она была молода и красива, но дни напролет рисовала и почти не выходила из дому. Пробовала рисовать на улице, где больше света и воздуха, но раздражали любопытные, они слетались, словно мухи на мясной фарш, дышали за спиной. Кто? Мужчины, женщины, дети? Чего от них ждать? Некоторые задавали вопросы, а может, давали советы? Так невозможно сосредоточиться! Ира складывала ножки этюдника и под общий неодобрительный гул пряталась в своей конуре.

Живопись была для нее пищей духовной, поэтому она, как всегда, часто забывала о материальной. В магазин ездить было сложно, да и не всегда на еду оставались деньги после звонков по телефону и поездок в Художественный салон. Иногда ее подкармливали соседи. Кое-кто неназойливо и бескорыстно пытался предложить художнице себя в качестве сексуального партнера, показывая жестами, как им будет хорошо, но она только смущенно смеялась и не выпускала из рук палитры. Ирина работала совсем не как сангвиник Гоген, а как холерик Ван Гог, в экстазе, иногда плача, не отрываясь от полотна до полной потери сил. Скорее, скорее! Написать как можно больше картин! Время от времени яростная решимость покорить мир сменялась детским отчаянием, полным неверием в свои силы: я ничего не умею, я блуждаю в потемках, мне так нужна учеба! Но на следующий день вдохновение возвращалось, Ирина переполнялась ощущением божественной силы и без страха устремлялась в головокружительную высь, готовая к достижению мечты. Картина получалась, и она снова ощущала себя полной сил и замыслов.

Несколько раз заезжал Сэм, интересовался планами, обижался, что Ира ему отвечала: «Все в руках Всевышнего». Она не осуждала его, но и не доверяла, считая способным на подлость. Неожиданно явился Голованов — узнал адрес у Алехиных. Он хорошо подзаработал на подмалевках у одного монументалиста, расписывавшего наружную стену общественного центра в Квинсе, приоделся и чувствовал себя уверенно до тех пор, пока не посмотрел, что Ирина подготовила за прошедшие три месяца. И опять удивлялся и восторгался ее картинами, похоже, даже искренне, и опять очень неопределенно что-то обещал или не обещал. На душе снова заскребли кошки. Неуверенность в завтрашнем дне просто убивала. Но пришло письмо из дома и на время вернуло равновесие. Ответ написала незамедлительно.

Дорогая мамуля!

Спасибо тебе за теплое письмо. Мне безумно тяжело, и только любовь близких поддерживает меня на моем трудном пути. Спасибо папе, который звонит постоянно. Время против меня, и надо стремительно набирать обороты. Рисую без передышки, картины уже не вмещаются в мою жалкую комнатенку, и все они настолько оригинальны, что известный тебе Голованов, который недавно посетил меня в моем бедном жилище, не понимает, как мне удается создавать такие композиции. А я просто интуитивно следую за своими великими предшественниками, которые говорили: «В мире линий есть три чудовища — прямая, симметрично волнистая и ужаснее всего — две параллельных» (Делакруа), «Все в природе лепится в виде шара, конуса, цилиндра. Надо учиться писать в этих фигурах, и вы сделаете все, что захотите» (Сезанн). Как видишь, читаю не зря, часто нахожу в книгах поддержку своим идеям и задумала писать собственную концепцию, без которой не может обойтись ни один большой художник. Концепция должна быть достаточно гибкой, чтобы не мешать и не загонять в жесткие рамки, иначе можно стать рабом своих мыслей. Движение в искусстве очень стремительно, оно идет параллельно прогрессу, приходится часто оглядываться назад и переосмысливать опыт, потому что со временем одно и то же явление воспринимается по-разному.

Мне повезло, что не надо подстраиваться под американцев: я работаю в технике, которую они любят, в сочных, привычных для них красках. В России яркие цвета неорганичны — и жизнь, и климат тусклые. А здесь и природа, и одежда, и архитектура, и вообще вся жизнь — яркая. Конечно, в Америке все рационально, а я по природе иррациональна, в этом сложность, но в этом есть моя загадка. И еще я способна много работать. Вера — это хорошо, но без труда ничего не бывает. Придется попотеть. Нужны сильные руки, чтобы распихивать на пути все, что может помешать осуществить мою мечту. В этой стране побеждают люди с крепкими нервами и железным сердцем. Понимаю, это звучит цинично, но это так, и, чтобы достичь цели, надо это принять, а расслабиться и жить, как просит душа, можно будет только лет в семьдесят, когда путь будет пройден.

Несмотря на трудности, я чувствую себя хорошо. Лишений не боюсь, лишения закаляют и даже очищают. Меня потрясает, что я свободна и завишу только от себя, что у меня есть мое творчество, которому ничто не мешает, а это главное. Даже деликатесов не хочется. Я ем, чтобы поддержать организм, а не получить удовольствие. Мясо за три последних месяца ела раз пять. Утром овсянка с соком и сухофруктами, в обед — рис или макароны и курица (куры недорогие — шестьдесят центов) и, конечно, опять фрукты, самые дешевые — яблоки, апельсины, бананы. От кофе, чаю, сахара, соли, картошки — отказалась совсем, вот курить никак не брошу, а это дорого, но постоянно какие-то волнения, новости, без сигарет невозможно. На такой диете я сильно похудела, а так как вообще никогда не отличалась большим весом, то стала почти бесплотной.