Светлана Петрова – Узники вдохновения (страница 24)

От чего отчаянно устала, так это от безденежья. Ты до сих пор не разменяла квартиру, а папиных денег не хватает: основное — квартплата, телефон. Еще надо есть и пить и покупать материалы. В доме у меня тоже ничего нет — ни кастрюлек, ни занавесок, постельного белья — одна смена. Одежды практически нет, кроме той, что купила на деньги японцев, — пальто и сапоги, я тебе писала. Иначе я бы вообще нигде не могла показаться. Если вы не сумеете меня финансировать — придется возвращаться. Как видишь — моя судьба в ваших руках. Драгоценности я официально продать не могу, поскольку в аэропорту мы их не внесли в таможенную декларацию, а отдавать за бесценок каким-то темным личностям жаль, да и опасно. Я и так боюсь, что их украдут, и прячу на кухне в банке с рисом.

Но я знаю, что мои трудности временные, Бог меня не оставит, а человек может все, если Бог захочет. Вера меня поддерживает, и я часто молюсь. Я всегда старалась делать людям только добро. Филипповы меня упрекали, что я все раздаю, раздариваю, помогаю случайным людям, а я рада, что так делала, когда что-то имела. Может быть, поэтому теперь счастлива и добро воздается мне добром. Верю, где-то уже спешит навстречу мой спаситель, хотя даже не могу себе представить, кто он, — в этой стране любят только сильных, живут по волчьим законам, очень жесткая конкуренция и никому нет дела до других.

Я здесь совсем одна, наедине с собой и своими картинами. Чтобы высказаться, веду дневник, пишу коротко, но каждый день. Почему ты все тянешь с приездом? Обратный билет у меня есть, значит, тебе нужен только сюда. На еду в месяц нам ста пятидесяти долларов хватит. Займи немного, отсюда увезешь вещи, в Москве реализуешь и окупишь поездку. А если мне удастся продать картину, тогда вообще не будет проблем. Так хочется обнять тебя, почувствовать твое плечо. Порой одиночество становится непереносимым.

Никому из знакомых не говори, как мне тут тяжело, не хочу злорадства. Ведь многие не верили, что у меня талант и что я смогу жить в США. Конечно, оказаться в тридцать три года одной, в чужой стране, без визы, без денег, не зная языка, безумно трудно. Но я намерена не просто прорваться, а покорить Америку. В России сейчас жить невозможно, поэтому я тут прокладываю дорогу для всех, я — десант.

Крепко тебя целую и люблю, люблю. Ирина.

Наконец мама прислала необходимые документы, физик Коля сделал переводы и разучил с Ирой по-английски примерные тексты вопросов, которые могут задать члены приемной комиссии, и ее ответы. Бумаги вовремя были сданы на рассмотрение, деньги заплачены, оставалось — ждать. Каждую ночь ей снится, что она поступила в Йель, об этом сообщают то Рид, то Голованов. В дневнике она запишет, что работает как каторжная, живет как заключенная, но совсем не уверена, что это кому-то нужно. «Если примут в Йель — будет чудо. Волнуюсь ужасно. Моя единственная надежда — моя вера. Без веры — я просто пылинка в пространстве. Я мала и хрупка. И очень одинока».

Очередь подошла в конце марта. Ночь накануне Ирина не спала и ехала в Нью-Хейвен в страшном волнении. Вызвали ее точно по списку, в назначенное время, но родная фамилия прозвучала на чужом языке так непривычно, что Ира сначала не разобрала, откликнулась только со второго раза и сразу испугалась дурного предзнаменования. Поэтому нервничала и большую часть из того, что спрашивали, не поняла. Готовая расплакаться, держалась надменно, отвечала, как попугай, заученными фразами. Ее картины стояли на стенде, и члены приемной комиссии с любопытством их разглядывали, это вселило надежду. В конце дня вывесили списки зачисленных — фамилия Исагалиевой отсутствовала.

Ирина, как сомнамбула, добралась до Стемфорда и пошла в банк. На счету оставались деньги для оплаты квартиры, она сняла их все и забрела в первый попавшийся бар, битком набитый почти одними неграми. Громко играла музыка. Заказала чистое виски, сразу несколько порций. Прошел, наверное, час, она уже разменяла третью двадцатку, выкурила пачку «Salem» с ментолом, неоднократно повторяла заказ и выпила прилично, но все никак не пьянела — так велико было напряжение. Хорошо еще, что отчаяние в глазах отпугивало мужчин и к ней никто не вязался. По соседству за стойкой тянули коктейль две женщины — совсем молоденькая и другая, лет сорока, обе черноволосые и черноглазые, но белокожие, одетые с каким-то цыганским пошибом. Старшая долго приглядывалась к Ирине, потом спросила:

— Something’s wrong? You look in shambles[39].

Та ответила, чтобы отвязались, — все равно не поймут:

— Меня не приняли в Йель.

— И на какой факультет? — озабоченно спросила немолодая, мешая русские слова со старославянскими, пропуская гласные буквы.

Ирина слегка удивилась, хотя ее уже ничто не трогало:

— Откуда вы?

— Из Югославии. Точнее, из Сербии. А это — моя дочь. Я тоже когда-то хотела получить степень бакалавра, но денег не хватило. Устроилась работать в университетскую столовую. Не только образование дает радость.

От женщины исходили сердечность и материнская доброта. Ирина, давно ни с кем не делившаяся своими проблемами и подогретая спиртным, проявила неожиданную словоохотливость:

— А я собиралась учиться живописи. Все восхищались моими картинами, а на собеседовании завалили.

Она вдруг заплакала и от стыда закрыла лицо волосами. Старшая заговорила доверительно:

— Не переживайте. Вам повезло: у меня там есть хороший знакомый в руководстве. Между нами, — она отвернулась от девушки и сказала Ире прямо в ухо, — любовник. Датчанин. Анемичные северяне неравнодушны к темпераментным женщинам. Я простая, а он большой человек. Комиссия дает только рекомендации. Так что, не все потеряно. Вы напишите свои данные, регистрационные номера документов, я завтра же начну действовать.

Ирина сразу протрезвела.

— Господи, я же чувствовала — все складывается так, что я должна поступить! Конечно, конечно, пойдемте ко мне, тут рядом, я все напишу! Вы мне посланы свыше! Я знала! За добро — добром.

Гостья купила бутылку спиртного и спрятала в сумку:

— Пригодится.

Квартира Ирины привела женщин в замешательство.

— Холодно как! — осторожно сказала молодая, оглядываясь.

— Сейчас включу калорифер, быстро нагреется, но вы пока не снимайте пальто. Это моя старая мастерская, поближе к Йелю, я тут храню картины и давно не была. А квартира у меня в Нью-Йорке, на 58-й улице, с большой лоджией, где я работаю.

Нищета выглядела унизительно, и ложь не вызывала привычного отвращения. Женщины многозначительно переглянулись. Пока Ира писала, судорожно стараясь не переврать английские слова, воздух согрелся. Сбросив со стола на пол старые газеты и мятые тюбики с красками, возбужденная хозяйка достала стаканчики, гостья разлила принесенное виски, они выпили за успех и закусили бананами — больше ничего съедобного в доме не нашлось. Наполнили по новой. Старшая попросила:

— Покажите нам несколько картин, все-таки интересно, за кого мне нужно хлопотать.

— Да, да, конечно, — засуетилась художница и, повернувшись к гостям спиной, начала расставлять полотна на стульях. В это время младшая с ловкостью фокусника бросила в бокал Ирины таблетку и размешала пальцем, а палец вытерла о джинсы. Проследив за операцией, старшая женщина почти закричала:

— Потрясающе! Я ничего подобного не видела! Ну, выпьем за ваш талант — и мы пойдем, у нас тут еще дела. А вы через пару дней позвоните, вот мой телефон.

И старшая написала номер на бумажке. Потом выпили. Больше Ира ничего не помнила. Как оказалась, она пролежала двое суток на голом холодном полу раздетая — пальто и даже сапоги женщины с нее сняли и унесли, также как и другие добротные вещи и наличные деньги. Не торопясь, они тщательно и вполне профессионально обшарили комнату. Интуиция их не подвела: в банке с рисом обнаружился целлофановый пакетик с драгоценностями.

Когда Ирина очнулась, то увидела над собой низкий сводчатый потолок, видимо, полуподвального помещения, впереди — тоннель узкого белого коридора с закрытыми стеклянными дверями. Ни души, и тишина, как в склепе. Ее кровать стояла в конце, головой к окну, из окна дуло. Она лежала под тонким одеялом, в короткой больничной рубашке с завязками на спине, но ей было жарко. Во рту пересохло.

— Пить! — сказала она, не услышала своего голоса и в испуге закричала: — Water![40]

Звук полетел вверх, отразился от потолка и больно ударил в голову. Она снова потеряла сознание. Над нею склонились чьи-то лица, прохладные пальцы оттянули веко.

— Who’s that?[41]— спросил дежурный врач у медсестры.

Та заглянула в один из листов, которые держала перед собой на пластмассовом планшете.

— Exiled from Russia, was brought in yesterday. His bag with IDs is at the check-room. Temporary visa, no insurance. Temperature 103,1. F. Overdose with swallowed drugs and alcoholic intoxication. Still in coma. They say she’s always been nuts[42].

— Water![43]

— Aha, here we come. Give her water and call the police. Let them take her to a shelter for homeless or a lunatic asylum[44], — на ходу бросил врач и исчез в одной из дверей.

Воды Ире никто не дал, но, где туалет, показали, и там она напилась из-под крана. В голове мутилось, ноги в коленках крупно дрожали. Из разговора она поняла два слова — полиция и сумасшедший дом, поэтому, держась за стену, прошла до конца коридора, свернула за угол, потом за другой и оказалась на улице. Глаза ослепило весеннее солнце, свежий воздух резал горячее тело в тонкой рубашке. Она шла быстро, чтобы не упасть, не отдавая себе отчета — куда и зачем. Мимо ехали машины, сновали люди, никто не обращал на нее внимания — мало ли кому как нравится ходить по городу.