Светлана Петрова – Узники вдохновения (страница 22)

Ира поняла, что Сэм не только имеет доступ к ее счету, так как знает пин-код, он читает чужую корреспонденцию! Это омерзительнее всего остального.

Крикнула:

— В конце концов, у меня есть обратный билет в Россию!

Сэма занесло:

— А я заберу твои картины — ты же не сможешь оплатить багаж!

Ира впервые оказалась в ситуации, когда христианское смирение не могло защитить праведного. И рядом — ни мамы, ни папы. Не было даже денег, одни слова.

Без паники! Она не позволит раздавить себя на пути к главной цели, для которой уже так много сделала! И Ирина сказала свистящим от астмы шепотом:

— Послушай, ты, Сема Левин, гнусный советский еврей, в постели меня от тебя стошнит! Теперь ты доволен?

Он опомнился. Он был унижен, но понял, что эта женщина просто так не сдастся, а если разговор станет известен Сарре, ему несдобровать. Сэм бросился просить прощения, маскировался страстью, помутившей рассудок. Конечно же, Ирина его простила, более того — расстроилась: очень неприятно, что обстоятельства заставили ее защищаться таким ужасным способом. В Библии сказано — не суди ближнего. Надо быть мягкой и снисходительной, тем более Левайны для нее много сделали — вытащили из Союза, у них она плодотворно поработала и встретила Рида, который направил ее энергию в нужную сторону. Однако, когда на следующий день Сэм разбил машину, Ира восприняла это как справедливое возмездие за нанесенную ей обиду.

Приближалось Рождество. Протестанты всех мастей — а их в Штатах большинство — вместе с католиками празднуют его за неделю перед Новым годом. Рождественский православный пост, хотя и не такой длинный и строгий, как Великий перед Пасхой, Ирина пыталась соблюдать, но не имела в том ни укорененной привычки, ни глубокой внутренней потребности. С восьмого класса читая Достоевского, она восприняла через него идеи христианства, что было следствием работы ее души, Аллах появился много позже — от ума. В чужой стране, мучаясь неизвестностью и одиночеством, Ира стала часто обращаться к Богу, который представлялся ей неконкретной Высшей Силой. Она не знала канонических молитв, а просто просила послать ей удачу, благодарила за поддержку и уповала на милость. У нее не было конфессионального хаоса в голове и сомнений в душе, потому что в ней жили не религии с их постулатами, а только вера, глубокая и безграничная вера в добро и справедливость, в то, что талант дан ей свыше и сам Даритель водит ее рукой. Универсальная религия — не ее изобретение. Она пришла к этой фигуре поведения интуитивно, отталкиваясь не от избытка знаний, а от их недостатка. Она обращалась к Аллаху и рисовала Христа. При этом чистота ее духовных помыслов несомненна. В декабре она писала в дневнике, что недовольна собой, позволяя излишества во время Рождественского поста — ест курицу и курит. И еще, что быстро теряет вновь приобретенных друзей, потому что привыкла честно говорить, что думает.

Появились желающие купить картины, живопись Исагалиевой им нравится — и она счастлива до слез! Группа серьезных японцев, которые, как и обещали, взяли два намеченных полотна по тысяче долларов каждый. Только подумать, такая сумма перед праздником! Сразу купила приличные сапоги на низком каблуке, чудесное светлое пальто из верблюжьей шерсти, легкое и теплое. В принципе, она пока не собиралась ничего здесь приобретать, но стояла зима, и без пальто в это время года просто нельзя появиться в приличном месте. Потом Ира направилась в банк, чтобы положить на свой счет остаток средств, они понадобятся для поступления в Йель, а заодно заменить чековую книжку, к которой имеет доступ Сэм. Она не привыкла считать деньги, она никогда в них не нуждалась, но теперь эти неприятные операции оказались необходимы, приходилось привыкать, что от денег зависит слишком многое, а очень хотелось, чтобы поменьше. В банке Ира узнала, что от отца поступили обещанные 600 долларов. Она тут же позвонила Сарре и объявила, что с Нового года готова съехать. Та радости не скрывала и сказала, что уже присмотрела квартиру в Стемфорде всего за 400 долларов в месяц.

— В этой дыре, с химическим производством? — воскликнула Ирина в смятении, вспомнив характеристику Сэма.

— По Сеньке и шапка, — сдерживая мстительные интонации, ответила преуспевающая американка.

«Действительно, чем так уж плох Стемфорд? Если бы не Сарра, я бы не сумела найти себе недорогое жилье», — подумала художница.

Рождество она провела в Нью-Йорке со старыми московскими друзьями Люсей и Юрой Алехиными. Дети известного детского писателя из России уже второй год учились в США и жили у дальних родственников в Бронксе. Праздничная компания была большой и смешанной: американские и русские приятели брата и сестры, физик Коля, художник Роберт, несколько студентов и студенток из Йеля — новых знакомых Ирины и еще какие-то молодые люди, которые приходили, уходили и возвращались в еще большем количестве. Кочевали из квартиры в квартиру, ходили по улицам разукрашенного, освещенного, как днем, города вместе с толпами гуляющих, сидели в китайском ресторане. Каждый, как здесь принято, платил за себя, и всех страшно удивило, что Ирину китайцы кормили бесплатно.

— Who are you? Chinese? Or the cook’s lover?[34]— хитровато улыбаясь, спросил похожий на культуриста крупный парень с небольшой бритой головой на могучей шее.

Люся перевела. Ира захохотала, вспомнив детский сад:

— Скажи ему — я казашка!

— From South America?[35]

— Нет. Из Азии.

— How do you call your people?[36]

— Чингизиды. Потомки Чингисхана.

— Yeah, I heard about him. He was a very brave warrior. So, you’re his relative. It’s amusing![37]

Ира смеялась от души — ну, хоть что-то этим американцам известно, кроме них самих! Когда о ней заговорят в художественных салонах, о казахах узнают многие.

Она была пьяна и счастлива, как никогда. Еще бы — заработала в чужой стране первые деньги своим трудом, собирается учиться в одном из лучших университетов Америки, который откроет ей все дороги, через неделю станет жить отдельно, без соглядатая за спиной, и никому, кроме самой себя, не будет обязана!

Ночь после первой звезды Ирина провела с культуристом более чем весело, скорее даже бурно, дав выход долго копившимся эмоциям. Она не стала сопротивляться властному чувству и целиком погрузилась в столь редкое блаженство. Целую неделю молодые люди много смеялись: что они еще могли — он ни слова не знал по-русски, а она — с десяток по-английски, да язык слов был им и не нужен. Они любили друг друга ночи и дни напролет в чьей-то спальне на широченной кровати, появляясь на улице, только чтобы подышать воздухом, покататься на коньках в Рокфеллер-центре и перекусить.

— I love you[38], — говорил культурист.

— Я тоже «лав», — весело отвечала Ирина.

Свободная от обязательств, она чувствовала себя птицей, умеющей хорошо летать, и не сдерживала темперамента, приводя партнера в восторг. Как прекрасно жить без обетов, вне групповой морали, вбитой в голову людей обществом для собственных целей. Сладок вкус свободы, возвышающей над бытием.

Рано утром первого января нового 1993 года, пока утомленный мужчина крепко спал, Ирина ушла, не оставив адреса, не спросив телефона, даже толком не разобрав его имени — Фил или Билл. Зачем? Немного смущало, что впервые она брала больше, чем давала, — наверное, к этому тоже можно привыкнуть. Такая любовь эгоистична, зато никаких мук расставания. Впереди ее ждала совсем другая жизнь, вдохновение уже мощно напоминало о себе призывами к мольберту. Окрыленная женской властью всего лишь над одним человеком, она как никогда верила в свою мечту — мечту большого художника, и в тот же день вернулась в Нью-Хейвен.

К счастью, Левайнов дома не было. Не растеряв праздничного настроения, Ирина тут же начала писать «Материнство» — на фоне восходящего солнца, когда Земля голубая, а небо розовое, счастливая женщина держит высоко над собой голенького ребятенка. Через два дня вдохновенного труда картина была готова. Художница плакала слезами радости и освобождения, словно совершила выход в иной мир. Это замечательное полотно под названием «Цветок любви» впоследствии вошло в серию «Двенадцать месяцев» и стало «декабрем» в Календаре 1994 года — года, в котором декабрь жизни самой Ирины Исагалиевой уже не значится.

7

Квартира в Стемфорде оказалась даже хуже, чем окрестности. Типовой красно-кирпичный дом, сдавленный другими такими же безликими домами, стоял далеко от океана, в центре негритянского квартала. Воздуха и света тут не хватало, по улицам ветер гонял мусор, ремонт строений никогда не проводился, а эксплуатация велась безжалостно. Негры — не большие любители порядка. Свобода досталась бывшим рабам слишком дорого и имеет для них глубинный, сущностный смысл, выразившийся в неприятии любых ограничений. При отсутствии хорошего образования и воспитания это привело к разболтанности и хулиганству, соседствующему с открытостью и добротой к «своим», необязательно черным.

Полторы неопрятные комнаты на первом этаже, газовая плита в нише, запах подгорелого сала и гнилых овощей, закуток душа с цементным полом и треснувший унитаз без крышки. Самое досадное — контракт с домовладельцем надо заключать на год. Для Ирины год — понятие космическое, за год многое должно измениться, уже осенью она переедет в благоустроенное университетское общежитие. А тут: живешь — не живешь, но денежки выкладывай. Такой оказалась цена ее личной свободы, воплотившейся в реальность. Вот она, долгожданная самостоятельность!