Светлана Нудель – OMNIA: АННА (страница 1)
Светлана Нудель
OMNIA: АННА
Omnia mutantur, nihil interit 1[1]
Слово автора
Эта книга — первая в трилогии OMNIA. Она называется «Анна».
Однажды я увидела женщину, которая танцевала на пустынном пляже при луне. Единственным её зрителем было море. В ней было столько грации и столько одиночества. Я долго не могла понять, откуда этот образ, а потом подумала: а что, если когда-то она была примой? Знала огни софитов, овации, бриллианты — и так устала, что единственным желанием стала тишина? А получив её, не нашла главного — родной души.
Так родилась Анна. А вслед за ней — Зоя.
Бухта, которую вы увидите на этих страницах, нет на карте. Но она есть в душе каждого, кто когда-либо мечтал сбежать от суеты. И в ней же предупреждение: одиночество — это не отсутствие людей, а отсутствие тех, кто говорит на твоём языке.
Трилогия OMNIA — о перерождении. «Всё меняется, ничто не исчезает» — её девиз. «Анна» — притча. Я просто записала то, что шептало море, когда на берегу никого не было.
Спасибо, что открыли эту книгу. Пусть она отзовётся в вашем сердце.
Часть первая Блеск и тени
Глава 1. Арабеск под софитами
Она перестала быть Анной. Она стала движением. Но в этом движении не было её самой — только свет, музыка и три тысячи пар глаз, которые ждали чуда.
I
Запах кулис был неизменен вот уже тридцать лет.
Анна вдыхала его каждым нервным окончанием, как наркотик, от которого невозможно отказаться, даже когда организм молит о передышке. Пыль старого дерева, клей папье-маше, холодный металл софитов и… страх. Тысячи оттенков страха, въевшихся в половицы за столетие существования театра.
Она стояла перед огромным зеркалом в своей гримёрной. Лампочки по краям горели ровным немигающим светом, не терпящим возражений. В этом свете она видела всё: идеальную линию скул, высокий лоб, гладко зачёсанные назад волосы, собранные в тугой узел, от которого болели корни. И глаза. Огромные, тёмные, с расширенными зрачками, в которых она уже полчаса танцевала «Жизель»
— Три минуты, синьора, — голос ассистентки ворвался в комнату, дверь открылась без стука. Лица Марии видно не было, только рука, придерживающая дверь, да край строго выглаженной юбки.
Анна не ответила. Она рассматривала свои руки, лежащие на пуантах. Пальцы ног, распухшие, сбитые в кровь, стянутые пластырем крест-накрест. Она ненавидела этот момент. Переход. Ещё секунду назад она была Анной — женщиной за сорок с ноющей болью в пояснице и усталостью в костях. А сейчас должна стать кем-то другим. Воздушной. Невесомой. Идеальной.
Она провела ладонью по лицу, стирая каплю пота, выступившую на виске, и резко встала. Тело слушалось беспрекословно. Оно было натренировано лучше, чем любая машина. Оно не смело жаловаться.
Коридор, ведущий к сцене, был узким, как китовый пищевод. Стены выкрашены в унылый серый, чтобы не отвлекать артистов. Здесь не было позолоты и бархата. Здесь была изнанка театра. Анна шла, и тонкие кожаные подошвы её пуантов мягко ступали по деревянному настилу. Сердце билось ровно, как метроном.
Она остановилась у края кулисы.
Зал не дышал. Три тысячи человек замерли в ожидании. Три тысячи пар глаз смотрели на пустую сцену, залитую голубоватым светом. Три тысячи сердец бились в унисон с дирижёрской палочкой, замершей в воздухе.
Дирижер взмахнул палочкой.
Музыка хлынула, как вода из прорванной плотины. Анна сделала шаг, и свет софитов ударил в лицо, ослепляя, отрезая её от мира живых. Она перестала быть Анной. Она стала движением.
II
Первый акт прошёл на одном дыхании. Она порхала по сцене, и каждый мускул работал с ювелирной точностью. Прыжок — и она зависала в воздухе дольше, чем позволяла гравитация. Вращение — и мир превращался в размытое пятно, в котором не существовало ничего, кроме оси собственного позвоночника.
Она ловила восхищённые взгляды партнёра, чувствовала его руки на своей талии, горячие и чуть влажные. Он был хорош. Молод, силён, красив той глянцевой, бездумной красотой, которая так нравится публике. Но между ними не было искры. Не было того электричества, что когда-то заставляло зал рыдать. Была только работа. Виртуозная, отточенная, но работа.
В антракте она стояла за кулисами и пила воду маленькими глотками, стараясь не сбить дыхание. К ней подбежали, поправили пачку, подали платок промокнуть лоб. Кто-то говорил, что в зале сидит министр культуры. Кто-то — что принц из Дании. Кто-то — что критик из «Le Monde» уже строчит рецензию в блокноте на коленке.
Анна кивала. Ей было всё равно.
Она смотрела в щёлочку между кулисами на первый ряд. Бриллианты, лысины, обнаженные плечи. Лица, повёрнутые к сцене с одинаковым выражением благоговейного восторга. Они пришли не за искусством. Они пришли за ней. За примой. За той, чьё имя печатают на афишах самым крупным шрифтом.
Зазвенел звонок. Второй акт.
III
Финал всегда был самым трудным.
Не физически — физически она могла танцевать ещё часами, тело было выковано из стали и сформировано из резины. Труднее всего было заставить глаза гореть тем самым светом, который публика принимала за вдохновение. В финале, когда Жизель умирала, Анна должна была смотреть на партнёра так, будто он — вся её жизнь.
Она смотрела. Глаза блестели от усталости и капель грима, стекающих со лба. Она умерла на сцене красиво, как умеют умирать только балерины — не падая, а опускаясь, словно лепесток на воду.
Тишина. Секунда, которая длится вечность.
И взрыв.
Овации обрушились на неё сверху, как лавина. Они били по плечам, по спине, по опущенной голове. Крики «Браво!», топот ног, свист. Кто-то швырял на сцену цветы. Красные розы, белые лилии, пышные пионы — они падали к её ногам, засыпая подол пачки.
Партнер подхватил под руку, поднял. Она улыбнулась той самой улыбкой, которую репетировала перед зеркалом тысячу раз. Поклон. Ещё поклон. Выход на авансцену. Взмах руки, прижатие ладони к сердцу. Публика взвыла.
Она смотрела на этот ревущий зал, на этот океан лиц, рук, цветов, и чувствовала... ничего. Абсолютную пустоту внутри.
IV
Час спустя она сидела в гримёрной одна.
Цветы стояли в вёдрах с водой, заполонив весь пол. Аромат был тяжёлым, сладким, почти тошнотворным. Она стёрла грим ватным диском, смоченным в молочке. Под слоем тона кожа была бледной, с синевой под глазами.
Стук в дверь. Вошел Он. Тот, с которым она делила постель. Продюсер, богатый, влиятельный, с сединой на висках и влажными губами. Он говорил что-то о том, как она была великолепна, о приёме в честь премьеры, о шампанском, которое уже в бокалах.
— Я устала, — сказала Анна, не оборачиваясь.
Пауза. Он не привык к отказам.
— Анна, там весь цвет общества. Тебя ждут.
— Пусть подождут.
Он постоял ещё минуту, потом дверь щёлкнула. Ушёл. Обиделся.
Она осталась одна среди цветов, которые завтра завянут и будут выброшены.
Машинально она стянула пуанты. Ноги были синие, с багровыми пятнами на пальцах. Кожа слезла, под ней виднелась сырая, воспалённая плоть. Она смотрела на них и думала не о боли. Она думала о том, что через три дня снова наденет новые пуанты, снова разобьёт ноги в кровь, снова выйдет на сцену. И так до бесконечности.
Анна встала, накинула шёлковый халат, подошла к окну. Гримёрная находилась высоко, под самой крышей. Внизу простирался Париж — миллионы огней, фары машин, неоновая реклама. Город, который никогда не спит. Город, принадлежащий ей.
Она открыла окно. Ворвался сырой, прохладный воздух, пахнущий бензином и дождём. Запах свободы.
И тут, стоя у этого окна, глядя на чужой, подсвеченный город, она вдруг вспомнила другое. Она никогда не видела моря по-настоящему. Были курорты, Лазурный берег, виллы, яхты, шампанское на палубе. Но это было не море. Это был фон для фотосессий. Настоящее море — чтобы ни души, чтобы волны бились о пустой берег и только крик чаек нарушал тишину, — такого у неё не было.
— Я хочу родиться там, — прошептала она в темноту.
Слова упали в шум города и растворились без следа.
Она закрыла окно. Легла на диван, не раздеваясь, положив руки под голову. Завтра будет новый день. Новая репетиция. Новый спектакль. Новая ложь под названием «счастье».
Анна закрыла глаза и провалилась в сон без сновидений.
Глава 2. Люди-тени
Она улыбалась той самой улыбкой, которую репетировала перед зеркалом тысячу раз. Искусство быть собой давно уступило место искусству казаться.
I
Приём в честь премьеры давали в отеле «Ритц».
Анна вошла в зал под руку с тем самым продюсером, который обиженно хлопнул дверью в гримёрной несколько часов назад. Его звали Марсель. У него была дорогая улыбка, слишком белая, чтобы быть настоящей, и привычка класть руку чуть ниже талии партнёрши — собственнический жест, который должен был читаться всеми как «она моя».