Светлана Лыжина – Проклятие Раду Красивого (страница 71)
Да, признаться, стихи оказались удачны, пусть и не вполне укладывались в традиционную стихотворную форму, именуемую "газель". С видом знатока прочитав всё, я отметил, что Мехмед опять воспользовался одним из своих частых приёмов — повтором фразы после каждой рифмы. В восточной поэзии это называлось "редиф". Причём на этот раз у Мехмеда вышло действительно красиво! В других его стихах редиф, на мой взгляд, не всегда смотрелся уместно, но здесь — хорошо.
Единственный недостаток нынешних стихов виделся мне в том, что некоторые намёки оказались слишком туманны, а ведь Мехмед делал их в расчёте на меня. Значит, уж я-то должен был понять, и если не понял — тут вина сочинителя.
Меня насторожило, что султан вдруг упомянул про Юнуса. Конечно, стороннему читателю это имя напомнило бы о мусульманском пророке Юнусе, который оказался проглочен китом, но в данном случае имел значение не кит, а то, что случилось с пророком прежде этого. Юнус много проповедовал, а его не слушали, называли обманщиком, и Юнус отчаялся. Вот и Мехмед будто говорил мне: "Я уже устал клясться тебе в любви, а ты мне всё не веришь".
А может, Мехмед подразумевал другого Юнуса? Возможно, султан говорил о турецком поэте, звавшемся Юнус Эмре, и я знал, что это весьма талантливый поэт, живший около ста лет назад. Этому поэту выпала не очень счастливая судьба, он провёл жизнь в вечных скитаниях, и, возможно, султан тоже хотел показать себя неприкаянным скитальцем.
Однако Мехмед ведь помнил, что для меня Юнус — это Иоанн Сфрандзис. Мехмед всегда звал его Юнусом! Так что же имел в виду султан?
"Мехмед, ты пишешь, что сжёг бы Константинополис, дабы порадовать меня, — рассуждал я. — Но почему пожар должен меня порадовать? Неужели потому, что в огне погибли бы мои соперники? Погиб бы четырнадцатилетний Яков Нотарас. И Иоанн Сфрандзис тоже бы погиб и не приехал в Эдирне. Неужели, Мехмед, ты прощаешь мне ту мою давнюю выходку с Иоанном? Прощаешь? Надо же! Спустя девять лет. Нельзя было пораньше?"
Как говорится, женщине не угодишь. Вот и мне угодить не мог никто! Не мог и Мехмед со своими стихами. Изысканное послание в конечном итоге вызвало у меня в сердце лишь раздражение.
"Мехмед говорит, что любит, а сам уже думает о том, как разлюбит", — насупился я и сам себя не понимал. До прочтения стихов мне было грустно ощущать себя брошенным, и вот обо мне вспомнили, а я опять испытывал недовольство — теперь уже оттого, что со мной не расстались окончательно.
Помнится, я мечтал о том дне, когда мы с султаном расстанемся, а теперь стало ясно, что расставание произойдёт не вдруг. Султан ясно давал понять, что огонь в сердце сменится пеплом отнюдь не завтра, и это предвещало мне много неприятных минут.
Сделавшись румынским государем, я должен был, по меньшей мере, раз в год ездить в Турцию и там, конечно, по старой памяти делить с Мехмедом ложе. Я и раньше предполагал, что так придётся делать. Правда, начал сомневаться, что придётся, когда Мехмед отгородился от меня Дунаем, но нынешние стихи не оставили сомнений — Мехмед не отпускает меня, а просто придумал себе новую игру, которая подпитывает его поэтическое вдохновение.
Игра называлась "Расставание с возлюбленным", а длиться могла три года, пять лет или дольше. Мехмед стал бы восклицать: "Ах, мой мальчик, ты далеко от меня. Как болит моё сердце!" Но если вместо сердечной боли султан почувствовал бы зуд в том месте, которое называл корнем всех зол, то сразу же отправил бы мне повеление приехать, и я — несмотря на то, что в стихах Мехмед говорил о расставании навек — стал бы приезжать снова и снова для султанских прихотей. Это только в стихах Мехмед неизменно называл себя моим рабом, а на самом деле повелевал мной все одиннадцать лет, что мы были вместе.
Я в очередной раз вспомнил, что привязанность султана не давала мне никаких выгод. Это подтверждали условия моего восшествия на румынский престол, обговоренные мной и Мехмедом ещё до его отъезда за Дунай.
Если я являлся господином султанского сердца, то почему султан не уменьшил сумму дани, которую я должен был платить в Турцию вместо моего брата? Влад не пользовался особым расположением Мехмеда и платил десять тысяч золотых, а мне, обласканному вниманием, почему-то повелели платить двенадцать. Вот она — так называемая любовь Мехмеда! Вот, во что мне обходились его стихи и страстные клятвы!
* * *
Единственное, что мешало мне совсем впасть в уныние, это надежда на то, что мой брат скоро объявится, прогонит Махмуда-пашу, а я смогу присоединиться к людям моего брата. "Если я не стану государем, то и дань платить не придётся, и к Мехмеду ездить не придётся, — повторял я себе. — Влад меня защитит, а если не простит и не защитит, то пусть лучше убьёт. Пусть".
Однако о Владе по-прежнему ничего не было слышно. Мехмед и Исхак-паша с большей частью армии ушли, противоположный берег Дуная опустел, а мне оставалось смотреть на эту пустоту и ощущать такую же пустоту в сердце. Ночами я не спал, потому что отвык спать — лишь смотрел на луну, которая только-только начала убывать.
Так прошли несколько дней. Махмуд-паша не приглашал меня к себе, чтобы объявить что-нибудь важное, и тогда я отправился к великому визиру за новостями сам. Наверное, следовало раньше так сделать, но я слишком привык, что меня приглашали, и не подумал, что великий визир — всё-таки не султан, и поэтому будет обращаться со мной иначе.
Шатра у Махмуда-паши по-прежнему не было. Сейчас великий визир расположился в доме некоего рыбака — на изгороди до сих пор висели сети! — но устроился удобно, если судить по походным меркам. Как и все здешние постройки, дом был мазанкой с белыми стенами и высокой соломенной крышей. Внутри казалось весьма просторно, тем более что всю прежнюю мебель вынести, настелили ковров на пол, накидали подушек.