Светлана Лыжина – Проклятие Раду Красивого (страница 62)

Султанская ставка представляла собой гораздо менее жалкое зрелище, чем мы могли ожидать. Конечно, здесь были и поломанные телеги, и мусор валялся на каждом шагу, но зато укрепления были восстановлены — деревянные щиты стояли, как прежде. Мёртвых людей убрали. Мёртвых верблюдов убрали. Живые верблюды лежали на прежнем месте, а вместо сгоревшего зелёного султанского шатра посреди ставки возвышался другой — белый, шатёр Махмуда-паши.

— Я осмелился отдать тебе свой шатёр, повелитель, — с поклоном произнёс великий визир, заметив вопросительный взгляд султана. — Там уже есть всё, что нужно, чтобы ты мог отдохнуть после тяжёлой ночи.

"Надеюсь, султан не решит, что для отдыха нужен ещё и я", — подумалось мне, однако султан сейчас думал не об отдыхе, а о мести.

К великому сожалению Махмуда-паши, стремившегося выслужиться, султан не пожелал отправиться в шатёр, а повернулся к Исхаку-паше и велел показать пленников и посланца, присланного моим братом.

Я, конечно, сопровождал султана, но предпочёл бы не сопровождать, потому что не знал, как смотреть в глаза людей, могших стать моими подданными, но вместо этого обречённых на смерть.

И вот я увидел, что на краю лагеря прямо на земле сидят те самые пленники. Руки у каждого были связаны за спиной. На некоторых пленниках остались панцири из бычьей кожи — турки поленились снять. На некоторых виднелись доспехи подороже — кольчуги, но все изодранные и в своём нынешнем виде не представлявшие ценности. А вот большинство пленников совсем не имели доспеха, и мне почему-то показалось, что они так и шли в бой — без доспеха. Эти люди не выглядели настоящими воинами. Скорее походили на крестьян, которые по зову моего брата пришли в ополчение.

Эти люди не хотели умирать. Когда султан пришёл посмотреть на них, они внимательно смотрели на него, но без вызова, наверное, надеясь, что их не убьют, а сделают рабами. Тоже, конечно, незавидная судьба, но ведь раб может убежать, или его могут выкупить. Всё лучше, чем смерть.

Эти люди явно надеялись на что-то. Они надеялись, что турки договорятся с Владом. Ведь не просто так пленники поглядывали на рослого светловолосого человека в дорогой одежде, который стоял в отдалении — это явно был посланец Влада.

Посланца не охраняли, ведь он не собирался бежать, однако ножны меча у него на поясе болтались пустые. Издали увидев султана, этот человек снял шапку и почтительно поклонился в пояс. Посланец забыл о гордости, а думал о том, как выручить людей.

Меня это очень тронуло. "Если Влад прислал к султану такого человека, совсем не заносчивого, значит, ценит жизни. Мой брат ценит жизни своих людей. А ведь кто-то всё время рассказывает, что мой брат — жестокий человек. Нет, он не жесток", — подумал я.

Меж тем Мехмед, который, только узнав о посланце, совсем не собирался говорить с ним, теперь передумал и сделал знак своим слугам.

Владова человека подвели ближе и держали под локти, как положено для всех незнакомых христиан, приходящих к султану, чтобы христианин вдруг не выхватил откуда-нибудь кинжал и не попытался напасть на турецкого правителя.

Помнится, на военном совете в Эдирне этот обычай применялся в отношении меня — меня тоже держали под локти, но Мехмед показал всем, что доверяет мне, и что не боится повторить судьбу своего прапрадеда, убитого одним отчаянным сербом.

"А ведь нынешний посланец — тоже серб", — вдруг подумал я. Да! Только теперь я узнал его! Этого человека звали — Войко. Когда мы последний раз виделись, мне было одиннадцать лет. И уже тогда он служил моему брату. Когда-то очень давно Войку, в то время являвшегося рабом, подарил Владу старый султан Мурат. Подарил вместе с другими слугами, а также конями и походным шатром перед тем, как отправиться в поход против христиан.

В результате того похода мой брат оказался на румынском троне в первый раз. Как же это было давно!

И всё же я помнил те времена, и Войку — тоже. Я называл его своим другом, несмотря на то, что мне было одиннадцать, а ему семнадцать. Он уже тогда был рослым, а я — маленьким и хрупким. Войко сажал меня к себе на закорки и катал по дворику дворцовых покоев, в которых жили я и Влад.

Затем Войко уехал вместе с моим братом в Румынию, и больше никогда не возвращался. Я даже не спрашивал о нём у Влада, когда брат вернулся в Турцию. Мне казалось, что если Войко до сих пор служит моему брату, то должен вернуться меня повидать, как Влад, а если не возвращается, значит, служит кому-то другому или умер.

И вот я обнаружил, что оказался неправ в своих предположениях. И задумался: "А помнит ли меня Войко?" Впрочем, это тут же показалось мне неважным. "Даже если не помнит, я помню!"

А затем я вспомнил, что Мехмед хочет казнить Войку. Казнить моего друга! Казнить просто потому, что Войко до сих пор служит моему брату.

Меж тем мой друг, который ещё не знал своего будущего, обратился к султану на довольно-таки чистом турецком языке. Пусть Войко давно не говорил по-турецки, но, наверное, продумал свою речь заранее и потому говорил складно. Он сообщил, что у Влада находятся знатные турки, которые оказались в плену прошлой зимой, когда мой брат жёг турецкие крепости возле Дуная. Войко назвал имена, но мне они не были знакомы. Мехмеду — да, но султан назвал пленных турков нерадивыми слугами и сказал, что не нуждается в них и не собирается выкупить.

Тогда Войко сказал, что Влад хотел бы выкупить своих людей, но раз султан не хочет обменять румынских пленных на турецких, то мой брат готов расплатиться деньгами или обменять своих людей на скот.

Султан ответил, что в деньгах не нуждается, а в котлах у его воинов сейчас предостаточно мяса. Он сказал:

— Ваши разбойники прошлой ночью попортили нам много коней и верблюдов, но это ничего. Я изничтожу всю вашу шайку.

Войко оторопел, а султан сказал:

— И ты умрёшь тоже. Заодно с ними, — Мехмед указал на пленников, сидящих на земле. — Сегодня мы устроим разбойникам казнь.

После этого султан повернулся и пошёл прочь, а я, следуя за ним, обернулся и видел, как Войку, который теперь оказался официально приговорён, начали связывать, а тот ошарашено смотрел вслед Мехмеду. Или мой друг смотрел на меня!? Он меня узнал? А я ничем не мог ему помочь! Ничем!

Перед казнью Мехмед собирался немного отдохнуть в своём новом шатре, а я отправился к себе. Как ни странно, почти всё моё походное имущество уцелело, но возле моего шатра меня ждала печальная новость.

— Увы, господин, один из твоих коней оказался ранен в битве, — сказал мой главный слуга.

У меня было всего два коня — гнедой и дымчато-серый. "Гнедой остался цел и невредим, — вспомнил я. — Значит..."

Меж тем остальные мои слуги начали вздыхать, прятать глаза, хоть и было очевидно, что в сутолоке прошлой ночи они ничего не могли сделать.

— Он только ранен или...? — я не договорил, потому что увидел труп.

Мой дымчато-серый арабский конь — мой давний товарищ во всех путешествиях! — лежал на боку, откинув голову на вытянутой шее и вывалив язык. Конь выглядел почти невредимым. На его трупе не зияло кровавых ран или порезов. Из бока торчала одна-единственная стрела, а вернее — огрызок без оперения. Наверное, одна из тех, что предназначалась верблюдам, но угодила она в моего коня, вонзилась глубоко и ранила смертельно.

— Вы его не добивали? — спросил я, чуть не плача.

— Мы не осмелились, — ответил слуга. — Он издох сам.