Светлана Лыжина – Проклятие Раду Красивого (страница 33)

Однако Мехмеду моя выходка понравилась, а Мария, видя это, не стала проявлять неудовольствие. Она улыбнулась и спросила меня:

— А стихи Алкея ты читал?

— Того поэта, который был влюблён в Сапфо? Да, — ответил я небрежно. — По-моему, стихи хороши. И не только те, что обращены к Сапфо.

— О да, — кивнула Мария и добавила. — А ведь это Алкей первый провозгласил, что истина в вине.

Итальянка взяла кувшин с вином, которое прислал её брат, чтобы снова наполнить чашу Мехмеда и мою, однако снова сделать своего брата центром разговора ей не удалось. Беседа всё больше напоминала не разговор о политике, а философский спор.

Сейчас мы трое — Мехмед, Мария и я — уподобились древним грекам, любившим устраивать пиры, во время которых гости, разлегшись на особых ложах и держа в руках чаши с вином, вели философскую беседу. Мы делали то же самое, но только в иной обстановке — восточной.

Мехмед уже не сидел, а полулежал на коврах, удобно подложив себе под бок подушку-валик. Мария тоже полулежала, опершись локтем о такую же подушку. А я сидел на пятках, потому что много говорил, а это неудобно делать лёжа. И прекращать говорить не собирался. Мне хотелось порассуждать об Алкее.

— Интересно, — лукаво начал я, — когда же Алкей обнаружил, что истина в вине? Когда Сапфо отвергла его ухаживания, и он заливал вином свою досаду?

— Досаду? — удивилась Мария. — Разве отвергнутый влюблённый испытывает досаду? Обычно в таких случаях приходит отчаяние.

— А почему Алкею следовало отчаиваться?- я пожал плечами. — Ведь Сапфо отвергла его не ради другого мужчины. Она предпочла Алкею своих учениц. Это не прискорбно, а досадно. Да, досадно!

— Ну... даже если так, — Мария тоже пожала плечами, — то Алкей досадовал не слишком долго, потому что утешился в любви к своим ученикам.

— Я знаю, — ухмыльнулся я.

— Почему ты усмехаешься, Раду? — снова удивилась Мария. — Неужели, Алкей кажется тебе странным? Но ведь все мы знаем, что в те времена любовь, которую он питал к ученикам, была в порядке вещей.

Я даже не поверил, что моя собеседница так легко попалась, введённая в заблуждение моей ухмылкой. Мария, зная о моей связи с Мехмедом, решила упрекнуть меня в том, что я не одобряю связей Алкея? Ха!

— Да, — отвечал я. — Поведение Алкея мне кажется странным, но совсем по другой причине. Я удивляюсь, что он мог поставить любовь к Сапфо выше любви к своим мальчикам. Уж ему-то следовало понимать, что возвышенная любовь, достойная поэта, гораздо естественнее проявляется в соединении двух мужских начал, а не в соединении мужчины с женщиной.

Мария, видя, что уколоть меня не получилось, решила меня похвалить:

— О! В этих словах мне слышатся высказывания из диалогов Платона? Ты читал его?

— Конечно, — ответил я.

Не случайно мне ещё в четырнадцать лет по повелению султана начали преподавать греческий язык. Мехмед хотел, чтобы я смог прочитать Платона, то есть уяснить себе философию любви между мужчинами, а также между мужчинами и мальчиками.

Теперь же султан, услышав про Платона, загадочно улыбнулся, а мне подумалось, что я могу позволить себе ещё одну выходку:

— А что деспина кира Мария сама думает о Платоне?

Итальянка, конечно, не могла отозваться о Платоне плохо, поэтому она, на мгновение задумавшись, произнесла:

— Он очень интересно пишет. И сама речь его прекрасна, но тебе известно, Раду, что я христианка...

— Я тоже христианин! — воскликнул я. — Я тоже! И потому мне известно, что отцы церкви весьма уважают Аристотеля, который был учеником Платона. И, кстати, если мне не изменяет память, Аристотель некоторое время жил на прекрасном острове Лесбосе. Это время, конечно, не прошло даром!

— Философия Аристотеля это несколько иное, — заметила Мария. — Он перенял от Платона не всё.

— Всё, — возразил я. — Ведь именно от Аристотеля его ученик Александр Македонский узнал о любви, про которую говорит Платон. Значит, Аристотель в своё время тоже научился у Платона многому.

Мария снисходительно усмехнулась:

— Нет, Раду. Аристотель перенял от Платона не всё. И у Аристотеля не было любовной связи с Александром. Ты же намекаешь именно на это? К тому же известно, что Александр увлёкся не учителем, а своим товарищем Гефестионом.

Я не унимался:

— Но кто поведал Александру, как следует себя вести, чтобы возникшая любовь к Гефестиону не обесценилась? Разумеется, это сделал Аристотель!

— Это мог быть и не Аристотель, — Мария покачала головой. — В древней Македонии связь между мужчинами не являлась редкостью.

— Но я вижу здесь явное влияние Платона, — настаивал я. — Александр любил Гефестиона, но всегда обижался, если получал предложение купить или принять в дар красивых мальчиков. Александр обижался потому, что прекрасно видел различие между любовью, которую ценил Платон, и обычной похотью. Те, кто предлагал Александру мальчиков, не понимали этой разницы.

— Но как это связано с Аристотелем? — спросила Мария.

— Насколько я могу судить, читая греков, — начал рассуждать я, — любовная связь учителя с учеником во многих случаях становилась частью обучения. Так почему бы Аристотель и его ученик Александр не могли, сохраняя тайну, быть...

Наверное, другая женщина на месте Марии ещё в начале подобной беседы смутилась бы и покраснела, но эта итальянка давно разучилась смущаться и краснеть, поэтому лишь рассмеялась мелодичным смехом:

— Ты выдаёшь желаемое за действительное, Раду.

— Нет, это отцы церкви выдают желаемое за действительное, когда говорят, что Аристотель жил в соответствии с христианской этикой! — воскликнул я. — Всем известны воззрения Платона. И вы не станете спорить, что Александр Македонский разделял воззрения Платона. Так возможно ли, чтобы Аристотель, который был учеником Платона и учителем Александра, любил только женщин или вообще никого!?

Теперь уже смеялся и Мехмед:

— Он переспорил тебя, Мария. Или ты скажешь, что я тоже выдаю желаемое за действительное?

— Как я могу спорить с великим султаном, — ответила она, но без всякой досады. Мария была слишком умна, чтобы огорчаться из-за проигрыша в шуточном споре.

Что касается меня с Мехмедом, то мы через некоторое время попрощались и ушли, но не успел я спросить, можно ли мне удалиться к себе, как султан решительно повёл меня в свои зимние покои.

Мы только оказались там, и слуга ещё не успел закрыть за нами дверь, а Мехмед уже сжал мою голову ладонями и поцеловал меня в губы долгим поцелуем.

— Мой мальчик, — через некоторое время шептал султан, в нетерпении раздевая меня. — Мой прекрасный умный мальчик. Я так доволен тобой сегодня. Так доволен, — он повторял это весь остаток дня, но я знал, что на ночь мне не повелят остаться, потому что ночь принадлежит Марии.

* * *

Кажется, именно после той вольной беседы у меня возникла одна довольно странная мысль. Мне подумалось, что есть ещё один хороший способ отомстить Мехмеду — сделать то, чего султан никогда по своей воле не допустит — не допустит, чтобы я обладал им так же, как он обладает мной. Я задумывался о чём-то подобном и год назад, но тогда хотел оказаться у султана за спиной лишь затем, чтобы всадить в эту спину нож, а теперь всё было иначе...