Светлана Лыжина – Проклятие Раду Красивого (страница 28)

— Мне хотелось надрезать тебе палец. Затем я надрезал бы палец себе, каждый из нас нацедил бы несколько капель крови в сосуд с вином, мы вместе выпили бы вино, смешанное с нашей кровью, и стали бы побратимами.

Это был не румынский обычай. Я прочитал о нём в книге греческого автора, повествовавшего о скифах — древнем народе, ныне забытом. Да не всё ли равно, от кого пошёл обычай! Главное, что такой обычай позволял мне оправдаться. Я сказал первое, что взбрело в голову. Если скифы, так скифы.

— Значит, это и есть твоё "кое-что", которое ты хотел сделать, — недовольно произнёс султан.

— Ты не станешь брататься со мной, повелитель? — мне удалось умело изобразить огорчение на лице и во взгляде.

— Юный глупец... — пробормотал Мехмед всё так же недовольно, а затем высвободил свою левую руку и отпустил мою правую.

Нож он у меня не забрал, поэтому я, всё так же с ножом в руке, сел рядом с султаном на постели и тяжело вздохнул.

— Ты варвар, — продолжал Мехмед и тоже уселся на постели. — Несмотря на то, что тебя обучили греческому и персидскому языкам, ты остался варваром, если хочешь брататься так, с кровопролитием. Мой народ братается иначе. Если два турка хотят стать друг другу названными братьями, то просто обмениваются подарками — некими предметами, которые ценят больше всего. Это могут быть кинжалы, а иногда — кони. Вот достойный обычай. А то, что ты придумал, это варварство.

Султан по-прежнему выглядел недовольным и внимательно на меня смотрел, наверное, ожидая некоей новой выходки, но я примирительно улыбнулся и сказал:

— Да, я варвар. Как и ты, повелитель. Греки называют тебя варваром. И в европейских странах, которые ты хочешь покорить, тебя тоже называют варваром, и будут называть, даже если ты выучишь десять языков. Мы оба — варвары. Поэтому я и люблю тебя, как никто из тех греческих мальчиков, которых ты пытался приручить. Я люблю тебя, и мне не жалко пролить ради тебя кровь, — с этими словами я надрезал себе указательный палец на левой руке, но надрезал без гримасы боли и даже с радостью.

Недовольство Мехмеда исчезло. Осталось только внимание.

— А ты готов пролить кровь ради меня? — теперь уже с лукавой улыбкой спросил я, показывая султану расползающееся на моём пальце алое пятнышко.

Мехмед увидел, что жертва требуется совсем не большая, поэтому не хотел выглядеть трусливым.

— Ну, хорошо, — сказал он. — Что я должен сделать?

— Надрежь себе палец на левой руке, — сказал я, передал ему нож, а сам наполнил чашу вином.

Затем каждый из нас капнул несколько капель своей крови в чашу. Мы встали рядом друг с другом на колени и, приобнявшись, одновременно испили из неё. Так делали скифы, о которых я читал. Правда, они также обмакивали в чашу и своё оружие, но об этом я Мехмеду не сказал.

Для меня всё произошедшее ничего не значило — забытый обычай чужого народа, да и султан, как видно, не принял наши действия всерьёз. К тому же, согласно его верованиям, левая рука считалась нечистой. Вот если бы мы надрезали себе пальцы на правых... Или дело было не в том? Ведь Мехмед согласно его верованиям не мог делить со мной ложе — такое соитие считалось у мусульман страшным грехом, как и у христиан — и, тем не менее, он делил. Значит, не придавал особого значения верованиям.

Остаток ночи прошёл для меня в трудах, но бесплодных. Теперь султан, утомлённый моими ласками и желавший ненадолго заснуть, крепко прижимал меня к себе, а если я пробовал хоть чуть пошевелиться, Мехмед просыпался.

Конечно, он не боялся, что я его убью. Если б боялся, то вообще перестал бы допускать к себе. Скорее уж, боялся моих новых выдумок. Что если бы мне пришла мысль надрезать ему кожу, чтобы спрятать под ней несколько своих волос, срезанных с виска?

"А ты хитёр, Мехмед, — думал я, вынужденно прижимаясь к его боку. — Ты хитёр, но я терпелив и дождусь своего часа".

* * *

На следующую ночь к моему великому удивлению и радости султан пил ещё больше. Он казался странно беспечным, как если бы Бог отнял у него разум, но когда Мехмед, наконец, заснул, и я смог взглянуть на блюдо с фруктами, то обнаружил, что ножа там нет!

Сначала мне подумалось, что нож просто куда-нибудь завалился, но затем я, подобравшись к блюду и обшарив всё вокруг, убедился — нет. Отсутствие ножа явно не было случайностью, ведь — я только теперь заметил! — на блюде лежали лишь такие фрукты, которые не требовалось резать.

Вместо пропавшего ножа мне мог послужить изукрашенный кинжал Мехмеда, но кинжала среди султанской одежды также не оказалось. И когда я это обнаружил, мне стало страшно. Мне подумалось, что Мехмед не спит, а наблюдает за моими бесплодными поисками.

Чтобы развеять страх я опять принялся будить султана, и на сей раз это оказалось гораздо тяжелее, чем вчера. "Одно из двух — или Мехмед очень умело притворяется, или он так крепко спит потому, что в комнате нет ничего для него опасного", — мне невольно пришло на ум такое рассуждение.

Меж тем султан пробудился, мы снова начали предаваться утехам, но я всё время думал, что бы предпринять: "А если взять что-нибудь тяжёлое и проломить султану голову? Можно ударить прямо в висок". Однако ничего подходящего в комнате разглядеть не удавалось. Все вещи, как назло, выглядели изящными и хрупкими.

"Тогда можно задушить, — решил я. — Если султан хорошенько напьётся, то не сумеет сопротивляться". Правда, обычный пояс для такой цели не годился. И большой платок, свёрнутый в жгут — тоже. Нужен был шёлковый шнурок, тонкий, но крепкий.

"Завтра найду такой среди своих вещей", — пообещал я себе и нашёл, но на следующую ночь Мехмед меня к себе не позвал.

Так прошло ещё две ночи. Я провёл их в своих покоях, а не в покоях султана. Меня снова начали одолевать страхи, что Мехмед обо всём догадывается и потому не зовёт. В голове возникали мучительные вопросы: "Если султан догадался, тогда отчего я до сих пор не казнён? Или султан ждёт моего брата, чтобы отрубить мне голову на глазах Влада, которого тоже собирается казнить?" Да, Мехмед любил отравить казнимому последние минуты жизни. Султан считал это хорошей шуткой.

Устав от тревожного ожидания, я решил заплатить своим слугам, чтобы они выяснили, с кем Мехмед провёл прошлые ночи. Ответ они получили довольно быстро, и он обрадовал меня, но в то же время расстроил.

Султан провёл эти ночи в одиночестве, потому что не желал никого видеть и слышать. Он мучился от боли в правой почке, причём боль была такой, что даже дурманящие снадобья не помогали. Боль лишь притупилась, но не ушла.

Султан не мог ни есть, ни заниматься делами, ни даже слушать, как кто-то читает ему некую увлекательную книгу. Постоянная ноющая боль и дурманящие снадобья не позволяли сосредоточиться ни на чём. Мехмед вертелся на постели, тщетно выискивая такую позу, в которой мог бы забыться сном хоть на время.

Султан сделался очень раздражительным. Когда лекарь сказал ему, что почка болит вероятнее всего от вина, и что не следовало столько пить, Мехмед заметил ему в ответ:

— А знаешь ли ты, лекарь, что поучать меня — очень вредно для твоего здоровья? Ты можешь умереть от этого. И придётся мне искать нового лекаря.

Я радовался мучениям султана, но поскольку меня уверили, что его жизнь вне опасности, я беспокоился и мысленно твердил: "Дни проходят в напрасном ожидании. И даже после того, как Мехмеду станет лучше, мне не удастся его напоить. Ведь Мехмед не захочет, чтобы боль вернулась. Конечно, со временем он забудет её и снова возьмётся за старое. Но когда это случится? Через месяц? Через полгода? А до приезда брата осталось не больше двух недель времени".

Меж тем правая почка султана успокоилась, но боль перешла на левую. Три пропущенных ночи превратились в пять. Затем минуло ещё три, и пусть боль, наконец, оставила султана, он почти не ел, пил только воду, а допускал к себе только визиров, да и то по крайней необходимости, потому что накопились государственные дела, которые не могли ждать.