Светлана Лыжина – Проклятие Раду Красивого (страница 30)
"Как случится эта встреча?" — спрашивал я себя. Мне не хотелось думать, что мой брат может оказаться пленён во время войны с Мехмедом. Я успокаивал себя тем, что с румынскими правителями такое случается редко. Обычно они успевают скрыться от своих врагов, убежав за пределы Румынии, поэтому не оказываются ни пленёнными, ни убитыми. "Когда султан придёт в Румынию со своим огромным войском, мой брат спрячется за горами в Трансильвании", — повторял я себе.
В то, что Влад под натиском турецкой армии сумеет удержаться у власти, мне уже не верилось, несмотря на библейский рассказ о Давиде и Голиафе. Я думал: "Пусть уж лучше власть в Румынии достанется мне, чем кому-то ещё. Я стану хранителем этой власти, а когда мой брат придёт ко мне, чтобы забрать всё назад, я отдам. Отдам с радостью и скажу Владу, что никогда не был ему врагом".
Я живо представлял себе эту нашу нескорую встречу, и она так радовала меня. Мне становилось так тепло на сердце. Я чувствовал в себе силы ждать, и начинал улыбаться, и напевал под нос колыбельную песню, которую мне когда-то пела в отцовском дворце нянька — единственную румынскую песню, которую знал.
Если же мне казалось этого мало, я погружался в воспоминания. Перед глазами проносились туманные картины из раннего детства, затем вспоминались годы, проведенные в турецком плену вместе с Владом. Эти воспоминания были ярче.
Вспоминалось и более позднее время — долгие периоды одиночества, перемежавшиеся краткими встречами с братом. Эти картины прошлого представлялись самыми яркими, отчётливыми, и потому доставляли самую большую радость.
"Хорошо, когда есть, что вспомнить, — думалось мне. — А ведь этого не случилось бы, если б в тринадцать лет я не покорился султану".
Странно, но я впервые по-настоящему задумался о том, что было бы, если б в отрочестве мне отрубили голову. Только-только став жертвой султанской "милости", я мечтал о казни, но её исход всегда представлялся мне пустотой, небытием, когда уже ничего и никого нет. И лишь теперь я осознал, что если бы бренный мир перестал существовать для меня, он не перестал бы существовать для остальных. Например, для Влада и Мехмеда.
Я задался вопросом: "А что если б Влад много лет назад, ничего не зная о моей смерти, приехал к султанскому двору и попросился на службу к Мехмеду?" Внутри всё похолодело от этой мысли, ведь султан казнил бы моего брата, потому что понял бы — как только Влад узнает о моей смерти, то из слуги превратится во врага. Значит, хорошо, что я не умер. И получалось, что, несмотря на все невзгоды и несчастья, которые обрушились на меня с братом, Бог хранил и меня, и Влада — мы могли лишиться жизни уже много раз, но не лишились.
А через несколько лет я узнал, что и тогда, когда я хотел задушить Мехмеда, Бог хранил моего брата. Увы, Влад не оказался настолько догадливым, чтобы понять, когда надо перестать приезжать к турецкому двору. Это так совпало.
Оказалось, что в то самое время, когда Мехмед был в Морее, великий визир Махмуд-паша по поручению султана сжёг венгерскую крепость Северин. Однако войско великого визира увлеклось грабежами окрестностей и потому разорило не только венгерские земли, но и соседние — румынские. Много румын попало в плен.
Когда мой брат узнал об этом, то погнался за Махмудом-пашой и с помощью венгерского войска, которое гналось за турками от Северина, освободил пленников. А великий визир, когда потерпел поражение от моего брата и венгров, решил не говорить султану о том, что мой брат в этом участвовал. Махмуд-паша рассказал только о венграх и валил всё на них, потому что запоздало понял, какую глупость совершил, позволив своим людям грабить румынские земли.
Поэтому-то люди Мехмеда отправились к Владу за данью, как ни в чём не бывало, и поэтому султан не понял, что побудило моего брата прибить чалмы к их головам. Честно говоря, я тоже не понял, когда впервые узнал об этом, но позднее, уже в Румынии мне объяснили.
Турецкие посланцы говорили, что снимать чалмы запрещает закон ислама, а мой брат ответил на это словами из Священного Писания — словами, которые сказал сам Христос: "Пришёл Я не нарушить закон, но исполнить". Так христианский закон послужил против закона исламского. Так мой брат объявил, что собирается идти в крестовый поход.
Оставаясь в Турции, я, увы, не мог узнать мотивы поступков моего брата, но главное мне было известно — Влад и султан теперь враждуют, а поход в Румынию состоится на следующий год после того, как Мехмеду покорится Трапезунд.
* * *
Слушая разговоры султана о Трапезунде, я чувствовал себя человеком, который остановился перед некоей плотной завесой. За ней находилось то, что я всегда хотел увидеть — Румынскую страну, мою родину. Лишь Трапезунд отделял меня от родины! Я чувствовал, как близко от меня то, на чём сосредоточены мои помыслы — достаточно лишь протянуть руку! Однако завесу должен был отодвинуть не я, а султан, и в открывшийся ход он тоже шагнул бы вместе со мной. Увы, только так! Поэтому мне хотелось, но в то же время не хотелось, чтобы трапезундская завеса отодвинулась.
О самом же Трапезунде я почти не думал. Для меня он являлся таким же государством греков, как Морея — осколком некогда великой Византийской державы. Там тоже жили мои единоверцы — православные христиане, но мне казалось предпочтительнее забыть о них. Впрочем, судя по тому, как легко султан завоёвывал греческие земли, о греках забыл не только я, но и весь христианский мир.
Находился Трапезунд не на Пелопоннесе, а в Азии, и я даже удивлялся, почему этот осколок Византии ещё не покорён, ведь султанские владения окружали его со всех сторон. В это греческое государство можно было попасть, минуя турецкие земли, только если плыть по Чёрному морю. И вот султанский флот перекрыл дорогу через море.
Исход войны казался предрешён, она обещала закончиться быстро, но я желал, чтобы всё длилось подольше, ведь Мехмед и на этот раз не взял меня с собой в поход, а оставил в старой турецкой столице, тем самым дав возможность заниматься разными запретными делами.
Стоило Мехмеду уехать, как я при первой же возможности отправился в дом терпимости в греческом квартале. Последний раз я посещал его, когда мне было чуть менее шестнадцати, а теперь мне почти исполнилось двадцать четыре года, но если раньше я пошёл туда просто из-за слов брата, то теперь — ради удовольствий.
Я даже не подкупал своих слуг, чтобы они отвели меня, а просто взял и сам отправился к этому дому в воскресенье, когда мне разрешалось выходить из дворца ради посещения храма.
Когда слуги, сопровождавшие меня, увидели, что я свернул с широкой шумной улицы в тихий переулок, который вёл отнюдь не к храму, и спросили, в чём дело, я окинул их насмешливым взглядом:
— В храм мне идти не хочется. Я пойду в другое место, в дом наслаждений. А вы можете сопровождать меня.
— Но господин... — начал один из слуг, пожилой грек.
— Что? — я усмехнулся. — Ты возражаешь мне? Лучше повинуйся и не становись у меня на пути. А то я пожалуюсь султану, когда тот вернётся, что у меня пропал дорогой перстень. Как думаешь, у кого этот перстень найдут?
— Господин, — грек покачал головой, — ты, наверное, шутишь?
— Вовсе нет, — продолжал я насмешливо. — Перстень может случайно оказаться в вещах, которые ты забираешь у меня, когда их надо постирать или вычистить. А вдруг перстень окажется за подкладкой кафтана? Или в мыске сапога? Неужели, ты станешь тщательно обшаривать мою одежду? Но ведь это придётся делать постоянно. И однажды ты не сможешь найти то, что я спрятал. Вот тогда и повеселимся.
Грек оторопел, а я осклабился:
— Что? Хочешь, чтобы твою службу отравлял постоянный страх? Лучше не становись моим врагом.
Слуги заволновались, а я опять оглядел их всех:
— Это касается каждого из вас. Не препятствуйте мне в исполнении моих прихотей, не вздумайте хватать за руки и пытаться остановить. Просто повинуйтесь, а когда мы вернёмся во дворец, не болтайте лишнего. Так лучше для вас самих.
* * *
Разумеется, ту женщину, с которой довелось провёсти время в доме терпимости восемь лет назад, я уже не застал. Всё в том доме переменилось, и заведение даже перешло к другому хозяину, но я совсем не огорчился. Казалось хорошо, что меня там не узнали.
Порядки в заведении остались те же, что помогло мне быстро освоиться, однако на этот раз я выбрал женщину, которая была моложе меня, а не старше. И волосы у неё были не каштановые, а русые, как у меня.
Не знаю, давно ли она занималась своим ремеслом. Может, не очень давно, ведь эта служительница порока ещё не очерствела, не сделалась безразличной к тем, кого принимала у себя.
— Ты красивый, — сказала она, обнимая меня на ложе. — И с тобой так хорошо. Зачем ты пришёл сюда, в этот дом? Наверное, у тебя есть жена, которая тебя не любит?
— Да, у меня есть жена, и она меня не любит, — отвечал я. — Однако она хочет, чтобы я принадлежал только ей. У неё холодное сердце и жадная душа.