Светлана Лыжина – Проклятие Раду Красивого (страница 22)
— Нет, я рад тебя видеть. И я не злюсь.
Однако мой брат не был простаком. Пусть он не знал тайну, связывавшую меня и Мехмеда, но подозревал, что я что-то не договариваю. Из-за этого Влад продолжал думать, что я всё-таки не рад, и что мной владеет злость.
"Как мне разубедить его? Никак", — подумал я, а Влад меж тем попытался разрушить преграды, росшие между нами, откровенностью, которая показалась мне излишней.
— Жаль, что я не могу забрать тебя с собой в Румынию, — сказал он, — но с этим ничего не поделаешь. Судя по всему, султан видит в тебе возможного претендента на мой престол. Поэтому и не позволяет уехать. Я понимаю. Я сам на месте султана поступил бы так же. Не отпускал бы тебя из Турции.
Эти слова отозвались в моём сердце болью. Мне поначалу даже не верилось, что я услышал такое:
— Ты поступил бы так же, как султан?
— Да, — отвечал брат. — Иногда государю приходится быть жестоким. Поэтому султан бывает жестоким, но я его понимаю.
— Что?
— Пойми и ты.
Я почувствовал, как в глазах защипало от слёз. Взгляд мой вдруг затуманился. Затуманились и мысли. Я, не вполне сознавая, что делаю, вскочил и крикнул:
— Не хочу понимать!
Это была правда. И в тот миг мне было всё равно, донесут ли о моих словах Мехмеду:
— Не хочу понимать! Не хочу! — кричал я. — Как ты можешь так говорить, брат!? Почему ты оправдываешь его!?
Это был первый раз за много лет, когда мы с Владом по-настоящему поссорились. Я сказал брату, что больше не хочу его видеть никогда, если он действительно думает то, что сказал. Влад вздохнул и вышел. Перед отъездом в Румынию он всё же пришёл попрощаться, но извинения за свои слова не просил, поэтому я продолжал таить обиду...
Мехмед, конечно, узнал об этом происшествии.
— Значит, ты кричал своему брату, что больше никогда не хочешь его видеть? — спросил он, когда я явился на зов в его зимние покои.
Мехмед, пока ещё одетый, сидел на ложе среди подушек, попивая пряное подогретое вино, и с нарочитой небрежностью рассуждал:
— То, что ты не хочешь видеть брата, это я понимаю. Но я не вполне понял, что ты кричал обо мне. Ты не одобряешь меня за то, что я не отпускаю тебя с братом за Дунай? Но если ты не хочешь видеть брата, почему хочешь с ним уехать?
— Речь шла не об этом, повелитель, — отвечал я, потому что после отъезда Влада уже успел обдумать, как мне выкрутиться. — Я кричал, что не понимаю, почему ты рубишь головы. Я, в самом деле, этого не понимаю. И хорошо, что я не вижу всей той крови, которая льётся по твоему повелению. Если бы я видел, мне было бы гораздо труднее тебя любить. А теперь мой брат сказал, что я должен тебя понять.
— Он прав, мой мальчик, — неожиданно улыбнулся султан.
Я недоумённо посмотрел на Мехмеда, но меня удивило не сказанное им, а сам звук его голоса. Мехмед снова преисполнился доверия к моему брату. Несомненно! И теперь главное было — не разрушить этого доверия неосторожным словом, и всё же я продолжил заранее заготовленную речь, потому что ничего другого всё равно на ум не приходило:
— Прости меня, повелитель, но я не понимаю ни тебя, ни брата. А брата — прежде всего. Ты, по крайней мере, стараешься скрыть, что при твоём дворе происходит множество казней. А мой брат ничего не скрывает. Слухи о его жестоких расправах доходят даже сюда, к твоему двору. Кое-что мой брат рассказывал мне сам и объяснял, почему это было нужно, но я слышал много такого, чего мой брат не рассказывает. Наверное, стыдится.
— Ему нечего стыдиться, — снова улыбнулся султан.
— Но как же...
— Не делай вид, что сам не умеешь быть жестоким, — продолжал Мехмед. — Вспомни, как ты обошёлся с Юнусом. Можно сказать, ты сам приговорил его к казни, а я лишь исполнил твой приговор, — султан подразумевал злополучную историю с Иоанном Сфрандзисом.
— Я... я... — я не знал, что сказать. Запутался.
"Неужели я сам постепенно превращаюсь в такое же чудовище, которым является Мехмед? — подумалось мне. — Но мой брат... Он не чудовище — я знаю. Он не чудовище, хоть и не праведник. Наверное, с ним тоже что-то сделалось, как и со мной. Мехмед превратил мою жизнь в пытку. И для Влада жизнь не была легка — смерть нашего отца и брата не прошла для него бесследно. Те, кто пережил жестокость, сами становятся жестоки. И я, и Влад это пережили. Поэтому мы бываем жестоки. Но если б мы оставались неразлучными, то, возможно, помогли бы друг другу и удержали бы друг друга от поступков, которые не так легко оправдать".
* * *
Тучи над моим братом временно рассеялись. Султан, как в прежние времена, называл Влада своим верным слугой и говорил, что венгерский король Матьяш, которому мой брат принёс вассальную клятву — просто дурак. И всё же эти разговоры казались мне не теми, что раньше. Раньше Мехмед говорил со мной о политике лишь тогда, когда мы отдыхали после утех. Во время утех и до них он говорил только о страсти и, лишь утолив страсть, мог говорить о других вещах, а теперь взял привычку беседовать со мной о политике до, а не после.
Султан нахваливал себя и своё могущество, будто это придавало ему сил на ложе:
— Матиуш не хочет сам воевать со мной. Он ожидает, что воевать со мной будет твой брат. Матиуш дал твоему брату приказание готовиться к войне и верит, что приказ будет выполнен. Ты можешь представить, чтобы твой брат воевал со мной? Со мной, повелителем двух частей света! Матиуш глуп и полагает, что твой брат — тоже глупец, чтобы воевать с такой великой державой! — так он говорил и смеялся, а мне почему-то вспоминалась история о Давиде и Голиафе — вспоминалось, что в их единоборстве победил Давид — однако я благоразумно молчал.
Мехмед же продолжал:
— Если бы Матиуш хоть раз побывал в моих землях, как твой брат, то увидел бы, как велики мои владения, и что моё могущество с годами только растёт. Матиуш понял бы, что воевать со мной бесполезно. Увы, твой брат не может объяснить это Матиушу, и потому обещал ему выступить в поход. В поход, который не состоится! Однако благодаря твоему брату я знаю, что в ближайшие годы мне можно не ждать армию глупцов, которая придёт ко мне из-за Дуная. Я могу, не отвлекаясь ни на что, покорить остатки греческих земель.
Говоря о греческих землях, султан делался мечтательным, и если бы я не знал, что речь о войне, то подумал бы, что Мехмед нашёл для себя нового "мальчика". А может, султан, хоть и не нашёл, но хотел найти? Я замечал, что его страсть ко мне вновь угасает, и даже новая поездка в Истамбул не могла этого изменить.
* * *
В Истамбуле меня застала новость о "семье" Влада — невольница, когда-то подаренная султаном, родила моему брату третьего сына, но этот ребёнок вскоре умер. Скорбная весть!
Влад узнал об этом позднее, когда султан и я уже вернулись в старую столицу. Именно туда мой брат приехал, чтобы привезти дань. По обыкновения он сразу заглянул в своё турецкое жилище... и нашёл там горе.
В те дни мне было даже легче от того обстоятельства, что султан запретил ходить к брату. Не знаю, как бы я ступил через порог его дома. Я искренне горевал, но не знал, что говорить и что делать, когда приходишь соболезновать, а запрет Мехмеда избавлял от необходимости делать что-либо.
Когда мы с Владом встретились во дворце, я, конечно, сказал:
— Слышал о твоей утрате и скорблю.
— На всё воля Бога, — ответил брат.