Светлана Лыжина – Проклятие Раду Красивого (страница 24)

До сих пор не знаю точно, в чём причина. Почему султан снова перестал доверять моему брату? Потому что мы с Владом говорили о моей поездке в Румынию? Но ведь брат меня от поездки отговаривал, то есть Мехмеду следовало бы гневаться на меня, а не на Влада. В чём же было дело? Неужели, султан гневался просто оттого, что теперь мы с братом стали относиться друг к другу, как раньше? Мехмед жаловал моего брата, когда я на Влада сердился, а стоило мне успокоиться, как султан снова перестал доверять ему. Неужели так?

Насколько я помню, Мехмед, дав Владу позволение увезти одного из сыновей, не сомневался в правильности своего решения, несмотря на то, что увезённый мальчик считался заложником. В той цепи, которая приковывала моего брата к Турции, осталось достаточно звеньев — так полагал султан, но именно в те дни, когда я сделался весел и беззаботен, султановы суждения изменились.

— Как ты полагаешь, зачем он его забрал? — спросил меня Мехмед, когда мы в один из дней поздней весны сидели в "саду для утех" под навесом и, восстанавливая силы, угощались шербетом.

Ох, злосчастный сад! Несомненно, это место кто-то проклял, раз оно приносило столько бед.

Я сразу подумал о беде, когда услышал вопрос о Владе, но нашёл в себе силы спокойно произнести:

— Думаю, твой брат хочет чаще видеть сына, повелитель.

— Но ведь он и так видел его часто, раз в несколько месяцев, — возразил Мехмед.

— У моего брата много дел, как у правителя, и он не всегда может приезжать к нам так часто, как хочет.

Мне казалось, что это объяснение убедительно, но султан лишь отмахнулся:

— Я думаю, твой брат замыслил предать меня и, пока есть время, хочет утащить из моих земель всё, что можно.

— Предать? Нет, повелитель. Он понимает, что крепко сидит на своём троне лишь благодаря твоей милости.

Я всё ещё надеялся убедить Мехмеда, но тот меня совсем не слушал:

— А тебе не наскучило рассуждать о том, что делает на троне твой брат? — спросил он. — Ты уже взрослый, тебе почти двадцать два года. Так неужели тебе самому не хочется обрести власть?

— Я никогда не думал о троне, повелитель. Я думал, что моё место — рядом с тобой, — мне действительно так казалось, это была правда.

— Достойный ответ, — улыбнулся Мехмед, но его улыбка не предвещала для моего брата ничего хорошего.

Помолчав немного, султан произнёс:

— Я думаю, что твой брат уже достаточно побыл у власти. Пора тебе сменить его.

— А что будет с братом? — спросил я, но Мехмед вместо ответа задал мне новый вопрос:

— Помнишь, как мы говорили о том, кого бы ты предпочёл, если б пришлось выбрать между мной и им? Ты тогда ответил, что предпочёл бы меня. Так? А теперь настала пора подкрепить слова делом.

В ту минуту я был почти обнажён, и вдруг, впервые за много лет, мне стало стыдно от своей наготы. Мне казалось, что Мехмед видит меня насквозь. Захотелось закрыться, и я не сделал так только потому, что задумался, куда деть пиалу с шербетом, которую держал.

— Что тебя смущает, мой мальчик? — спросил султан, положив руку мне на колено.

— А что будет с моим братом? — повторил я. — Он окажется в крепости?

— Не вижу смысла держать его в крепости, — ответил султан.

— Но... но... — я не находил слов.

Да, случилось именно то, чего я много лет опасался, но Мехмед говорил так просто, буднично и спокойно, будто речь шла не о казни. От этого казалось, что я истолковываю слова султана неверно.

Я, наконец, нашёл, куда поставить пиалу, затем пересел так, чтобы оказаться точно напротив Мехмеда, подался вперёд и, глядя ему прямо в глаза, спросил:

— Мой брат будет казнён?

— Да, — последовал всё такой же спокойный ответ. — Как только он приедет снова, я прикажу. Впрочем, если хочешь, ему не станут отрубать голову, а задушат шёлковым шнурком. Такую милость я оказываю немногим, но твой брат вполне её заслужил. Он ведь никогда не выступал против меня... пока не выступал... а будущее известно лишь Аллаху... Так пусть твой брат умрёт верноподданным. Это будет лучше и для тебя, и для его старшего сына. Никто не посмеет сказать, что вы — родня изменника. Нерадивого слуги — да, но не изменника.

Я отпрянул. Сердце моё начало колотиться. Я не знал, как поступить, и теперь боялся даже посмотреть на султана. Мне казалось, что мой взгляд, если он не понравится Мехмеду, может ещё больше ухудшить положение моего брата. Но... что может быть хуже? Влад оказался приговорён к смерти!

Я вдруг понял, что если в моей внутренней сути что-то и осталось от прежнего невинного Раду, так это любовь к брату. А Мехмед решил отнять у меня даже то последнее, за что я ещё держался!

Мне следовало защищать то, что у меня хотят отнять. Всякий человек защищает своё. Но я... я вдруг снова почувствовал себя тринадцатилетним отроком, который не в силах отвечать ударом на удар, не в силах сопротивляться, а способен только покоряться чужой воле.

О! Если бы я мог с царственной улыбкой взглянуть на Мехмеда и, сознавая, что моя красота всё ещё имеет над ним власть, произнести: "Нет, повелитель. Ты можешь сделать с моим братом всё, что пожелаешь, но знай — если он умрёт, то его страна окажется для тебя потерянной. Я не стану править там. Даже если ты отвезёшь меня туда силой, я оставлю трон, потому что желаю править только твоим сердцем. Я желаю остаться с тобой, но если это противоречит твоему желанию..."

При слове "противоречит" мне следовало сменить улыбку на гримасу отчаяния и схватить богато изукрашенный кинжал Мехмеда, поблёскивавший среди одежды, которая сейчас лежала в беспорядке возле одного из столбиков навеса. Я должен был вытащить оружие из ножен и попытаться ударить... нет, не Мехмеда, а себя.

Иногда наложницы султана поступали так, желая убедить султана в искренности своей любви. Если он начинал думать, что женщина не притворяется, то останавливал её, и эта игра со смертью помогала наложницам на некоторое время сделать Мехмеда уступчивым — заставить его выполнить почти любую просьбу.

Однако если султан подозревал хоть малейшую фальшь, то начинал смеяться, и тогда всё становилось бесполезно. Был случай, что одна из гаремных женщин, видя смеющегося Мехмеда, поначалу опустила кинжал, но затем, почувствовав себя оскорблённой этим смехом, вторично замахнулась и в итоге нанесла себе смертельную рану. Напрасно! Султан даже не горевал о той женщине, считая, что она убила себя не из-за любви, а от досады.

"Главное — побороть внутреннюю дрожь, и тогда моя игра со смертью завершится победой", — сказал я себе, но вдруг вспомнил о том, как много лет назад учился драться на деревянных саблях. После того, как Мехмед оказал мне "милость", я чувствовал, что уже не могу наносить удары со всей силы. Что-то останавливало меня. В итоге я так и не научился биться, как следует. Всё, чему мне удалось научиться, напоминало танец, который исполняешь в одиночестве, когда дерёшься с воображаемым противником.

Я смело рассекал воздух, показывая своему учителю воинского дела разные движения, и у меня выходило ловко и красиво. Однажды Мехмед приходил посмотреть и даже залюбовался, но ударить кого-то настоящего я не мог. А себя — и подавно. Я слишком боялся смерти. Слишком боялся. И потому мне не имело смысла брать кинжал. И произносить царственную речь — тоже.

Я посмотрел на Мехмеда. Вместо уверенности в моих глазах отобразились мольба и покорность. Я не хотел этого, но будто говорил: "Прошу, не убивай брата, а если убьёшь, то я... я ничего не сделаю наперекор... а сделаю всё, как ты повелишь".

Я закрыл лицо руками и зарыдал, потому что злился на себя за то, что так слаб, ничтожен. Я ненавидел себя, но не мог себя убить даже из ненависти. Внутри образовалась странная пустота, как тогда, в первый день в этом саду. "Меня не существует, — говорила моя душа. — Я никто. Я лишь отражение чужих желаний. Я пустой кувшин, умело слепленный и изукрашенный".

Мехмед обнял меня за плечи, прижал к себе:

— Ничего, мой мальчик. Не плачь. Выбор оказался труднее, чем ты думал? Ничего. Главное, что теперь ты выбрал.