Светлана Локтыш – Запоздалое намерение. Рассказы (страница 9)

– Я не понимала раньше, но ты… ты и мне нужен, – почти прошептала Наташа, а потом поправилась: – нам…

Сергей не столько услышал, сколько почувствовал, что она сказала. Он перестал дышать – будто что-то внутри перемкнуло дыхание. Губы нервно дернулись, красные пятна расползлись по лицу.

– Поздно, Наташка, поздно. Ты сама так хотела, – сказал, когда немного справился с нахлынувшими чувствами.

– Конечно…

Он засобирался, заторопился. Наташа провела гостя до двери. Крепко обняв ее на прощание, Сергей незаметно достал из кармана и положил на тумбочку пачку российских купюр, хотя и осознавал, что эти деньги не спасут положения. И дело даже не в сумме.

– Постарайся все же стать счастливой, Наташка, – выдавил улыбку Сергей, обхватив крепкими ладонями тонкие плечики и усилием воли отстранив ее от себя.

Она как стояла молча, с безвольно опущенными руками, так и продолжала стоять, когда за другом закрылась дверь. В ушах, как мотив с заезженной пластинки, раз за разом прокручивалось: «Ты сама так хотела… сама… так… хотела…»

Без права на любовь

Если бы только память могла удержать мельчайшие подробности этого дня! Навсегда. На каждый день земного существования.

Все случилось внезапно, будто молния сошла с небес и обоих пронзила одной стрелой. Они стояли и смотрели друг на друга так, словно не верили своим глазам, словно и не могли пересечься в этой жизни, на этой планете.

– А помнишь?..

– Помню.

– Ты почти не изменилась.

– Ты тоже…

И встретились-то в самом банальном месте – в магазине, где пахнет продуктами и средствами для стирки и где снуют толпы людей, абсолютно безразличных к чужим бедам и радостям. Кто-то толкнул Милу плечом, вроде бы нечаянно, но без извинений – как раз, как тридцать лет назад однокурсница. Та, высокая и горделивая, кажется, ее звали Ритой. С ней потом ушел Борис. Без оправданий и объяснений. Без надежды на дальнейшие отношения.

Мила так и не поняла тогда, что случилось. Его затравленный взгляд и осанка низверженного Зевса дали понять: произошло непоправимое, что невозможно пережить, находясь рядом. Она забрала документы из института и в тот же день уехала в другой город. Долго приходила в себя, искала силы, чтобы снова увидеть небо, услышать пение птиц и почувствовать запах черемухи. Чтобы просто научиться дышать – без него.

– Я провожу? Дождь пошел.

Она, казалось, слышала его сердце, которое барабанило под толстой кожаной курткой. Сердце Милы тоже сбилось с ритма и тщилось вырваться из-за решетки грудной клетки.

– Да… П-пожалуй.

Борис забрал у Милы авоську и жестом предложил взять его под руку.

– Где-то рядом живешь?

Мила кивнула. Хотелось сказать так много, а услышать еще больше. Как он жил эти годы? Как дышал без нее? Понимала без слов, что и ему расставаться не хочется. И чувствовала: снова, как в юности, по венам и артериям словно пробегал ток и выдавал электрические разряды при соприкосновении.

– Я должен сказать тебе… должен сказать… – запнулся Борис.

Дождь суетливо ронял капли на зонт, и они собирались в струйки, стекали по спицам на их плечи, спины. Мила смотрела на эти непрочные водяные струны и чувствовала, что в самом центре ее души такие же тонкие струночки натянуты до предела и вот-вот порвутся.

– Я искал тебя. Все эти годы, месяц за месяцем.

Слова затуманили разум, снова отбросили на десятилетия назад – в комнатку студенческого общежития, которую выделили молодой паре. Через пару дней Борис и Мила собирались расписаться, и уже активно обживали свой угол, наполняя его простенькой мебелью, страстью и милыми сюрпризами друг для друга.

– Ну что, Гера, заберем завтра твоего Зевса, – пошутил как-то Сева, – мальчишник у нас.

У студентов исторического факультета обычно и шутки были «исторические». Их группа как раз спускалась по лестнице после очередной лекции, и Мила от неожиданности оступилась, подвернула ногу и схватилась за перила. Она не понимала, почему, но так не хотела, чтобы он куда-то шел. Внутри все сжалось от Севиных слов. В этот же момент заметила, как зло сверкнули глаза Риты, когда та полуобернулась на шум сзади. Стало еще страшнее.

– Нет, – чуть не выкрикнула Мила, – никакого мальчишника, Борис!

– Милушка, это всего лишь традиция, – Борис наклонился и поправил ей съехавшую туфельку.

– О, боги! Ничего нового – просто Гера взбунтовалась, – рассмеялся Сева. – Но Зевс – на то и Зевс, чтобы самостоятельно принимать решения. Так что, мальчишнику быть? – обратился он к Борису.

Тот утвердительно кивнул:

– Быть, быть. С Милой мы поговорим, она просто пока не в курсе.

Нужных слов, чтобы удержать Бориса, у нее не нашлось, а «внутри все сжимается» аргументом не стало. И, отпуская любимого следующим вечером, Мила плакала от ощущения, что обнимаются они в последний раз.

– …Так долго тебя искал. Даже не верится, что вот она – ты, стоишь рядом, и я слышу твое дыхание, – голос Бориса дрогнул. – Понимаешь, я не мог, не имел права быть с тобой тогда… после всего, что случилось. Ты была такой… такой светлой, настоящей. Как я, после той вакханалии… той оргии… как мог прикоснуться к самому чистому, что у меня было в жизни? Я не имел на это права. Я сам отнял его у себя. Так мне тогда казалось.

– А теперь? Ты решил, что теперь у тебя это право есть? – Мила чувствовала, как ее потрясывает от напряжения.

– Я столько всего пережил… Сполна расплатился за то, что сделал. Каждый день, каждый день я вспоминал тебя и проклинал свою душевную черствость. Из-за нее не услышал тебя и пошел на тот дьявольский мальчишник.

Борис говорил, говорил. Мила помнила, что такая говорливость и суетливость прикрывали его волнение или страх. Прикрыв глаза, она слушала знакомый голос, в котором с годами поубавилось разве что уверенности.

– А потом я понял, что должен найти тебя во что бы то ни стало. Загладить, замолить свой грех. Я готов был ползать перед тобой на коленях, все… все, что захочешь, лишь бы простила меня. Потому что… Ну, сама подумай, разве могла одна ночь, одна глупая, бессовестная ночь погубить все то, что мы строили годами?! Это неправильно, ведь неправильно, скажи? – Он попытался взять Милу за руку: – Какая холодная ладошка. Дай согрею, – он поднес ее ко рту и похукал.

Мила высвободила руку из широкой мужской ладони и пошла вперед. Он вслед за ней нырнул под своды темной арки, затем они вышли на узкую улочку, откуда Миле до дома было рукой подать.

– Ты женат? – она, наконец, прервала свое молчание и снова остановилась. Спросила – и тут же поняла, что зря это сделала: его ответ ничего не мог изменить.

– Был. Развелся. Не смог. В каждой женщине искал тебя – и не находил. Пытался сбежать от прошлого: уехал в другой город – небольшой, тихий, без суеты. Так, наугад ткнул на карте – и уехал. Уже много лет живу здесь. Без семьи, один. Потому что ты – моя семья, мой мир, моя единственная женщина. Я так рад, что наконец мы рядом.

– Нет никакого «мы», Борис, а тем более нет «рядом», – горькая усмешка тронула ее губы. – У меня есть муж. Есть дети, обязанности.

Мила хотела рассказать о том, что старший сын так похож на него, Бориса. И сын, и маленький внучок тоже становятся излишне говорливыми, когда волнуются, и так же заливисто смеются, как их биологический отец и дедушка. Какие-то доли секунды внутри боролись два противоречивых желания. Сказать или промолчать?

– Обязанности? Но это значит, что ты не любишь его, ведь так? – голос Бориса сорвался на нервный рык, а это означало, что он готов ринуться в бой и отстаивать свое до конца.

Она испугалась, враз поняв, что нельзя допускать этого человека в ее другую жизнь – не такую богатую на эмоции, как в юности, но не обезображенную обманом и предательством. Мила не готова была рушить с таким трудом созданную гармонию, как не могла и предать человека, который любил ее. К тому же, неизвестно, как воспримет сын свалившегося на голову отца: уже по внешнему виду он поймет, кому обязан жизнью.

– Я хочу тебя попросить, – она передернула плечами и подняла голову, решившись на шаг, о котором буквально полчаса назад боялась даже подумать.

– Все, что угодно, любимая, – он постарался спокойно и благодушно улыбнуться, но нервно дернувшийся глаз выдал волнение.

– Ты уезжай, пожалуйста. Подальше от этого города.

– Мила, о чем ты? Как можно просить об этом? После всего, что сегодня… что с нами произошло, – Борис поднял руки к голове и потряс ими. – Нет, не бывает таких случайностей, как сегодня. Мы не случайно снова встретились. Мила, пожалуйста, одумайся. Жизнь у нас одна, и она продолжается. Мы созданы друг для друга и должны быть вместе.

Его слова прозвучали как мольба, но будто издалека – из того прошлого, которому оказалось не суждено стать настоящим. Борис попытался обнять ее, Мила мягко, но настойчиво сняла с плеча руку и вышла из-под зонта. Дождь прекратился так же неожиданно, как и начался. Они даже не заметили этого.

– Прячь зонт, дождя уже нет, – устало сказала она. – И нас нет. Есть ты и я. А еще… Еще есть все, кто оказался между нами.

Замок зонта заел от резкого движения и не желал поддаваться. Борис обернулся, отбросил полураскрытый зонт в сторону урны, которая попалась на глаза, и взял Милу за локти.

– Мила, родная моя…

– Я не твоя, – перебила она его. – Говоришь, не имел права любить меня тогда? Представь себе: теперь я не имею права быть рядом с тобой, Борис, – в очередной раз высвободилась она.