Светлана Кладухина – На Волжских берегах. (страница 2)
В лаборатории появилась Елизавета Ивановна и потребовала к себе Любу, сорокалетнюю женщину приятной наружности, с мягкими чертами лица. Любины светлые волосы чаще всего были собраны в небрежный пучок, из которого непременно выбивались непослушные пряди.
Щеки женщины розовели, словно она только что вернулась с мороза, а на губах играла лёгкая улыбка. Не очень уверенная, как у человека, который вечно теряется в собственных мыслях, но приятная и искренняя.
Её голубые глаза– большие, доверчивые, удивлённые, смотрели на мир так, будто она каждый раз видела его впервые. Она была невысокого роста, с притягательными для мужских глаз округлостями. Во всём её облике было что-то домашнее, но помимо особого обаяния в характере преобладала некоторая «чудинка».
Так, например, она никак не могла выучить правила техники безопасности и предыдущее испытание чуть не завалила.
Экзаменатор задал простой вопрос:
––Почему нельзя вывешивать полотенца на батареи?
Имелось ввиду, что ткань могла быть пропитана химическими веществами.
Тогда при нагревании, возможно воспламенение.
Люба, широко распахнув детские голубые глаза, на полном серьезе ответила:
– Так, скрадут…
Елизавета Ивановна протянула женщине листок с ответами на четыре вопроса и приказала вызубрить.
Люба кивнула головой и погрузилась в мечты о маршале бронетанковых войск, с необычной фамилией Рыбалко.
Павел Семенович Рыбалко был дважды героем советского союза и умер в 1948. Но Люба создала собственный мир, в котором его двойник, маршал –разведчик Рыбалко, сочетавшись браком с Любовью Овцыной, покинул Советский Союз, чтобы стать агентом за границей.
Незамужняя Любочка так уверовала в свою сказочную историю, что за каждым обедом в заводской столовой начинала моноспектакль – стоило кому-то сесть рядом. Бойко гремели алюминиевые подносы, пахло пюре, перловкой, рыбными котлетами и сладким компотом из сухофруктов.
А рядом с Любой, в воздухе материализовался иной гастрономический мир.
Она поправляла выбившийся локон и таинственно понижала голос:
– Ох, девочки, вы не поверите, каких только угощений мы с маршалом не пробовали! – начинала она, закатывая небесно-голубые глаза.
– Заграничный сервелат, розовый с белыми прожилками… Мясо криля – нежнейшее, прямо тает. А икра! Аах и оох! Красная, чёрная – бери какую хочешь. И шпроты прибалтийские золотистые, словно солнышки в масле!
Коллеги, глядя на собственные тарелки с гречневой кашей давились слюной.
– Ах, девочки! – продолжала она, подперев щёку ладонью.
– Он ведь не просто так исчез, нет! Его снова вызвали туда, где судьбы решаются. Но однажды… однажды госорганы переправят и меня. – Любочка мечтательно смотрела куда-то поверх изумленных лиц и продолжала:
– Переправят для тайной встречи с ним, с моим Рыбалко. Он ведь как Штирлиц, понимаете? Такой же умный. Такой же сильный. Такой же загадочный.
Она на секунду прикрыла глаза, будто представляя, как это будет:
– Вот я войду. В длинном коридоре начнут ярко мигать лампы. Будет стоять он. Плащ до колен. Со строгим лицом и зовущим взором.
А я посмотрю на него своими голубыми глазами, прямо как у актрисы в «Семнадцати мгновениях весны». И всё… – Любочка театрально прижимала ладони к груди. – Он поймёт, что ради любви никакие границы не преграда!
Соседки украдкой обменивались взглядом, кто-то хмыкал, кто-то улыбался. Но никто не перебивал – потому что Люба рассказывала так искренне, так страстно, так по-детски светло, что разрушать её мечту казалось жестокостью.
А Любочка все глубже погружалась в свои грёзы —перловка остывала, а стрелка на часах неумолимо приближала возвращение к работе.
Однажды, Валька Пастухова, изрядно уставшая от завиральных идей фантазёрки, предъявила ей фотографию из газеты «Известия» того самого, единственного маршала, Павла Семеновича Рыбалко, которого Люба не признала.
– Ну, смотри! Вот! – прижала её к стенке Валька.
Люба прищурила один глаз и спросила: «Хто это?»
Девушка возмутилась и прокричала:
–Не узнаешь, что ли? Муж твой, Рыбалко!
Женщина немного смутилась, помолчала, протёрла глаза, а потом поднеся газету к самому носу, ответила:
––От, ведь не узнать! Харю отъел, однако!
А на следующий день всем и каждому оправдывалась, что за границей кормёжка другая, не чета нашей:
––Что не узнала, не мудрено! Они там икру красную и чёрную едят банками, сервелат – батонами, шпроты и мясо криля по желанию…
Люба, пребывая в вынужденном одиночестве, голову не вешала, а стойко хранила верность разведчику, а потому отвергала знаки внимания со стороны мужчин-газоспасателей.
Вчера Валька, решив немного пошутить, томясь в длинной очереди в столовой. незаметно написала на спине женщины мелом: «Люба». Проходившие мимо сотрудники начинали улыбаться и цитировать с листа: «Люба! Люба! Лююбааа!» А та, приняв повышенное внимание за наглые подкаты, строго их отчитала:
––Я Вам не Люба, а Любовь Геннадьевна!
А однажды, когда Любу отправили взять пробы латекса из цистерны – обычная ежедневная процедура, именуемая «отборка», – произошёл случай, который ещё долго вспоминали в девятом цехе. Латекс перед отправкой на другие заводы требовал проверки: анализ, заключение, сопроводительный лист – всё строго по правилам, иначе партию могли вернуть обратно, и тогда начальство устраивало разнос всем, кто попадался под руку.
Люба, взяв пробы, вернулась в цех бледная, взволнованная и до предела возмущённая. Глаза её блестели, губы подрагивали, а в дрожащих руках она сжимала тетрадный листок, как улику против злодея.
– Девочки! – выдохнула она, едва переступив порог. – Ну вы только подумайте каков козёл! А ведь женат!.. Вот гляньте, что учудил подлюга! – И, торжественно взмахнув рукой, она развернула листок перед подругами.
– Вижу, – продолжала она, драматично повысив голос, – значит, стоит этот тихоня Евгений Матвеевич, смотрит на меня… А потом
На листке корявым, еле читаемым почерком были записаны номер цистерны и служебная пометка: «ЖДЦ».
Коллеги переглянулись. Кто-то хихикнул, кто-то уткнулся в бумажки, чтобы не выдать себя.
– Люба… – осторожно начала Анна. – Так это «ЖДЦ». Железнодорожная цистерна.
Но Люба не сдавалась:
– Анют, не надо меня успокаивать! – с горячностью перебила она. – Не зря я сразу почувствовала, как он на меня смотрел! Ну прямо как Штирлиц на радистку Кэт! А теперь вот, записочки шлёт. «ЖДУ!» Понимаете? Ждёт! Меня! Женщину, хранящую верность любимому мужу!
Её лицо вспыхнуло от стыда, но в глазах плясал восторг, как у героини кинофильма, которую вот-вот втянут в водоворот большой и запретной любви.
Подруги не выдержали и прыснули со смеху. Но Люба лишь гордо вскинула подбородок – ей казалось, что они просто не понимают глубины чувств.
В общем, всё было немного с чудинкой в девятом цеху лаборатории ОТК завода СК, и даже парные фамилии сотрудников: Пастухова и Овцына, Петухова и Курицына, Лобова и Губина, Уздечкина и Клячина вызывали улыбку.
Самой чудить новоприбывшей Александре вовсе не хотелось, а потому она твердо решила– после смены направить усилия на изучение билетов по технике безопасности, чтобы не попасть в конфуз в самый ответственный момент.
А тем временем события на заводе были безрадостные. Сотрудники девятого цеха и лаборатории ОТК последнюю неделю пребывали в жутком стрессе.
Из помещения пропала платиновая чашка – весом семнадцать граммов. Изначально емкостей было две. В них сотрудники проверяли качество синтетического каучука. Несколько грамм настриженного ножницами продукта складывали в плошку, тщательно взвешивали, а затем отправляли в муфельную печь, которая нагревалась до восьмисот градусов, сжигая материал до золы.
Платиновое изделие было невзрачного серого цвета, его можно было свободно сжать руками, но стоило, как вы понимаете, дороже золота, баснословных денег, а потому происшествие было назначено в разряд чрезвычайных. Создали специальную комиссию по поиску ценности, людей тщательно проверяли и опрашивали. По этому случаю даже созвали совещание начальников цехов, где директором было объявлено:
––Чашку вернуть! Достать хоть из-под земли!
А тем временем драгоценность, не замеченная никем, стояла под лестницей и периодически наполнялась едой для всеобщей любимицы, теперь царицы, не иначе, – кошки Муси.
Уборщица Нюра, отбиваясь от возмущенной толпы сотрудников, так объяснила свой импульсивный поступок:
– Отчего ругаетесь, не пойму! Я же самую плохонькую, помятую взяла для нашей Мусеньки! Все остальные – красивые, фарфоровые, блестящие!
Трехцветная, пушистая Муся охотно вкушала яства из любой посуды, тихо дремала после трапезы на коврике и не обращала никакого внимания на необыкновенные волнения, случившиеся в её царстве…
Харизма.
Игорь Петрович и Мария Ильинична составляли весьма колоритную пару. Маленький, тщедушный муж и рослая, пышнотелая супруга.
На первый взгляд, Игорёк выглядел так, будто его всю жизнь носили в мешке из-под картошки. Вечно помятый, с налетом пыли на одежде, сутулый, с жидкой причёской и бледно-голубыми глазами, в которых читалась то ли вечная усталость, то ли несгибаемая житейская мудрость. Однако, несмотря на свою невзрачную внешность, мужчина обладал редким обаянием, харизмой и живым чувством юмора. Впрочем, иногда запивал, но запои были недолгими, максимум трёхдневными. И тогда он во весь голос пел горячо любимую песню: