Светлана Казакова – Гостиница для попаданки и сто проблем в придачу (страница 24)

— Он уехал? — раздался голос Ани за спиной.

Я обернулась. Девочка стояла в дверях, прижимая к груди рисунок, который показывала мне утром.

— Уехал, — сказала я.

— Вернётся?

— Обещал.

Она подошла ко мне, взяла за руку.

— Ты грустишь?

— Немного.

— Я тоже, — она вздохнула. — Но он обещал вернуться. А братья не врут.

— Откуда ты знаешь?

— Я чувствую. — Она прижала руку к груди. — Здесь. Он не врёт.

Я обняла её. Прижала к себе.

— Пойдём в дом, — сказала я. — Покажешь мне, что вы с Микелем построили в саду?

— Пойдём! — Она схватила меня за руку и потащила. — Там такая башня! Почти как настоящая! И Микель сказал, что может сделать её холодной, чтобы внутри было как в погребе! Мы будем там хранить компот!

Я пошла за ней, чувствуя, как камень на груди всё ещё хранит тепло его рук.

* * *

Вечером я сидела в кабинете, разбирая бумаги, которые Эдмунд принёс мне ещё утром. Свитки о рилах, о путевике, о том, как первые Хранители Сердца управляли Лесом. Я листала их без особого интереса, потому что мысли всё время возвращались к одному.

К золотому свечению его глаз. К тому, как он сжал мою руку. К словам, которые он не договорил.

«Я вернусь, и мы поговорим».

О чём? О нас? О том, что между нами происходит? О том, почему он смотрит на меня так, будто я — единственное, что держит его на земле?

Я отложила свиток и посмотрела в окно. Лес шумел, и в этом шуме я слышала его голос. Не слова — ощущения. Тревогу. Надежду. Ожидание.

— Я тоже жду, — прошептала я.

И в ответ лес зашумел громче, как будто одобряя.

* * *

Ночью мне не спалось. Я лежала в темноте, слушая, как дом вздыхает, и думала о том, что сказал Элиас. О судьбе. О предопределении. О том, что он здесь, потому что Сердце Леса его держит.

«Что, если его чувства — это не его выбор? — думала я. — Что, если он просто следует тому, что "должно" случиться?»

Я вспомнила, как он смотрел на меня, когда я успокаивала его у путевика. Как благодарил за то, что не испугалась. Как назвал меня сильной.

«Он хороший человек, — подумала я. — И он здесь. Но что, если его привязанность ко мне — это не любовь, а благодарность? Что, если я для него просто… часть судьбы, которую нужно принять?»

Я не знала ответа. И это пугало больше, чем шпионы в доме, чем заговор в столице, чем любая магическая угроза.

Потому что я начинала понимать, что мои собственные чувства — это не вопрос судьбы. Они мои. И от этого становилось одновременно страшно и радостно.

Я повернулась на бок, закрыла глаза. Камень на груди был тёплым.

— Возвращайся, — прошептала я. — И мы поговорим.

Дом вздохнул. Лес за окном затих. И мне показалось, что где-то далеко, на дороге в столицу, всадник в дорожном плаще пришпорил коня, будто услышал мой зов.

Глава 18

Дни без Ларитье тянулись медленно.

Я не думала, что буду скучать. Мы знакомы всего несколько дней, большую часть которых он меня раздражал. Но теперь, когда его не было, дом казался… пустым. Не физически — гости по-прежнему шумели в столовой, призраки суетились по коридорам, Аня носилась с Микелем по саду, — но что-то важное ушло. Какая-то опора, на которую я даже не заметила, как начала опираться.

Я ловила себя на том, что прислушиваюсь к шагам в коридоре, надеясь услышать его тяжёлую, размеренную поступь. Что поворачиваю голову, когда кто-то входит в комнату, ожидая увидеть тёмную фигуру в дорожном плаще. Что подолгу смотрю на дорогу, ведущую к воротам, будто он может вернуться раньше срока.

— Госпожа, — Эдмунд возник у моего плеча, когда я сидела в кабинете и пыталась разобрать очередной свиток, — прибыли сестры Камрит. Они хотели бы совершить прогулку в Лес, если вы не против.

— Не против, — я отложила свиток и с облегчением потянулась. — Пусть собираются. Я проведу их сама.

— Хорошо, госпожа. — Эдмунд помедлил. — Вы выглядите уставшей.

— Я не выспалась, — призналась я. — Всё ворочалась.

— Беспокоитесь о риле?

Я посмотрела на призрака. Он смотрел на меня с выражением, которое у живого человека я назвала бы участием.

— Беспокоюсь, — честно ответила я. — В столице сейчас опасно. Он поехал разбираться с семьёй, которая, возможно, убила его отца. Если они поймут, что он знает…

— Рил Ларитье не глуп, — сказал Эдмунд. — Он не станет действовать открыто, не имея доказательств.

— Надеюсь.

— И, госпожа, — призрак слегка склонил голову, — если вы позволите мне высказаться… рил Ларитье не тот человек, который бросает слова на ветер. Он обещал вернуться. Значит, вернётся.

Я улыбнулась.

— Спасибо, Эдмунд.

— Не за что, госпожа.

Он исчез, а я поднялась и пошла собираться.

* * *

Прогулка с сёстрами Камрит оказалась… познавательной.

Фарнелия, та, что в розовом, всё время восхищалась красотами Леса и задавала бесконечные вопросы о цветах. Как называется это дерево? А этот куст? А эти серебристые листья — они ядовиты или просто красивые? Я отвечала, как могла, но честно призналась, что ещё не всё знаю о здешней флоре.

— Но вы же Хозяйка Сердца! — возмутилась Фарнелия. — Вы должны знать!

— Я Хозяйка всего две недели, — напомнила я. — И училась до этого в другом мире, где таких лесов нет.

— Ах да, — она мечтательно вздохнула. — Другой мир. А там есть театры? Балы? Красивые мужчины?

— Есть, — усмехнулась я. — Но они не умеют превращаться в зверей и не светятся в темноте.

— Скучно, — заключила Фарнелия.

А вот Фуртания, её более спокойная сестра, вела себя иначе. Она внимательно смотрела по сторонам, иногда останавливалась и рассматривала какие-то растения с таким видом, будто видела их впервые в жизни. Но я заметила, что её взгляд цепляется не за красивые цветы, а за те, которые растут в тени, в расщелинах, в самых неожиданных местах.

— Это же редкость, — сказала она, остановившись у куста с серебристыми листьями, которые я раньше не замечала. — Я думала, он больше не растёт. Последний раз такой видели лет пятьдесят назад, да и то в горах.

— Откуда вы знаете? — спросила я.

Фуртания замерла. Потом улыбнулась — виновато, как нашкодившая девочка.

— Мы с сестрой раньше… ну… при дворе работали.

— Разведчицами, — добавила Фарнелия, подходя к сестре. — Мы не всегда были такими старыми и розовыми. Когда-то мы были молодыми и опасными.