Светлана Ивах – Нимфоманка (страница 27)
– Так ведь ей есть где жить там, – ответила ему Катя. – Наверное по мужу сейчас грустит и молится за упокой. Вот и нас тревожить не хочет.
– Ты, Катюша, давай к столу, – пригласил Емельян женщину и добавил: – С нами и отужинаш…
– Спасибо, – поблагодарила она тихо и отвернулась к иконостасу.
– У вас здесь как со связью дела обстоят? – спросила я, исподволь следя за тем, как крестится Екатерина и пожаловалась: – Сотовый телефон у меня перестал работать ещё в обед…
– Спутниковыми пришлось обзавестись! – продолжал удивлять Емельян.
– Да ладно?! – Никита рот открыл от изумления.
– А как же без них? – ответил Емельян, как само собой разумеющееся и стал, как малым детям объяснять нам: – Сейчас без трубки никуда. На пасеке что случилось, иль в пути на покос. Как связаться? Кругом одни белки да кабаны… А почему спросил? – поинтересовался он и хитро прищурился.
Было заметно, знает Емельян, какой будет ответ.
Между тем Катя села напротив Никиты и я заподозрила что это теперь моя головная боль.
– Просто, когда ехал сюда, представлял, что увижу дремучих людей, – признался между тем Никита. – Вообще думал, на порог не пустите.
– Что мы звери какие? – усмехнулся Емельян и стал рассказывать: – Я в Томской области родился, в семье старообрядцев. В обычную школу ходил, только никогда не признавался, что верую и молитвы читаю. У нас, например, заведено, перед тем как за стол сесть, молитву творить надобно. Так я в столовке школьной внутри себя читал…
– Как это? – не понял Никита.
– Про себя! – пояснила я с раздражением, поймав его на том, что он украдкой поглядывает на Катю.
– Посты опять же обязательны, – продолжал Емельян. – Родители накажут, тогда вот в определённые дни просто не ел мясо, например… Хотя каждый для себя определят, сколько ему молиться и сколько икон весить в доме, – заключил он.
– А вот вы сейчас нас за стол пустили, – заговорила я осторожно, и поинтересовалась: – Что потом с посудой этой будет? Выбросите?
Емельян откровенно рассмеялся.
– Есть, конечно, у нас свои суеверия, – стал рассказывать он, утерев слезу. – Беспоповцы, к примеру, никогда не едят из чужой посуды… То есть с еретиками и иноверными ни есть, ни пить и ничего не творить… Но с другой стороны, мы кого в дом приглашаем? – спросил он и выжидающе уставился Никите в глаза.
Никита растерялся.
– Кого? – задался он в ответ вопросом.
– Друзей и хороших знакомых, – стал объяснять Емельян. – Опять же вот вы, к примеру – путники. Прогнать вас, это грех на душу взять. Так что каждый закон он по своему и к определённому случаю…
Емельян неожиданно замолчал и хитро посмотрел на Агафью.
– Чего? – насторожилась та.
– А ну неси нам бражки аль чего покрепче к разговору! – распорядился он и посетовал: – А то сидят как не свои…
Женщина безропотно встала из-за стола и направилась в сени, откуда появилась через минуту с бутылкой, обёрнутой в тряпицу.
– Удобно ли? – заволновалась я, намекая на то, что за столом представительница семьи, в которой траур.
– А чего же не удобного? – удивился Емельян и разлил по стаканам похожую на чай с молоком жидкость.
– Мне чуть-чуть! – предостерегла я.
– Бражку пил? – обратился Емельян к Никите и стукнул донышком бутылки о стол.
– Это разве не грех? – осторожно спросил Никита.
– Грех – пьянство, – резюмировал Емельян. – А для пользы немного можно. Вы вот с дороги, на новом месте. Как не в себе, ей богу! И разговор не ладится…
Бражка оказалась похожа на квас с терпким вкусом. Даже показалось, что она с газом, поскольку в нос ударило…
– А чего хозяйка молчит? – неожиданно осмелел и поинтересовался Никита. – Вы тоже не из этих мест?
– Тоже, как и Емельян, издалека, – подтвердила Агафья и, развеяв мои опасения в том, что женщине за столом на разговор наложены ограничения, ударилась в воспоминания: – Вообще в тайге за Уралом родилась. Всех традиций не соблюдали, только молились. Опять же руки обязательно мыли, перед тем как святое писание взять. В школу нас на вертолёте возили. Когда в пионеры приняли, дед плевался, но стерпел. А как иначе?
– Значит, в Интернете про вас много сказок пишут! – сделала я вывод.
От выпитого потеплело и потянуло на разговор. Я перестала чувствовать себя стеснённо, а взгляды Никиты на Катю стали казаться просто забавными.
«И чего это я завелась? – подумалось мне. – Ей вера не позволит с ним связываться».
На меня произвело впечатление то, с какой лёгкостью, без всяких на то особых причин, староверы приняли, что говорится, «на грудь».
– Не знаю, что там пишут, – признался Емельян и ошарашил: – Но вот я, например, в своё время даже комсомольцем был.
– Ничего себе! – не поверил Никита.
Мы оба не застали тех времён, но были наслышаны.
– Было и такое, – подтвердил Емельян и убрал бутылку со стола.
– А бороды обязательно? – не унимался Никита.
– Я служил в мотострелковых войсках в Новосибирске, – стал рассказывать Емельян. – Вообще, у нас принято служить. Так с измальства родители воспитывали, что мужчина, это защитник отечества, семьи, веры, а женщина, прежде всего, будущая мать. Бородобритие для нас грех, так как человек создан по образу Божию. Если мы его нарушаем, значит, не согласны с Творцом, который нас создал такими. А в армии приходилось быть как все. Мне не раз нагоняй устраивали, наряд вне очереди объявляли за ненадлежащий вид, так как я позволял себе недельную щетину.
– Значит если я, например, решу вашу веру принять, то должен бороду отпустить? – сделал вывод Никита.
От этого вопроса я почему-то напряглась, а мой взгляд невольно переполз на Катю. Я снова стала исподволь изучать её лицо, шею, взгляд и неожиданно сделала неутешительный вывод: она очень красивая…
– Отчего же? – продолжал Емельян. – Совсем нет. Мы же понимаем, что в полиции и в армии это нарушение, поэтому к служивым претензий никаких. Конечно, раз грех, молись, а бог он рассудит…
– А как в вашу веру другие переходят? – допытывался Никита.
– Перекрещиваются, – объяснил Емельян и добавил: – Вы все перекреститесь.
– Отчего так решили? – удивился Никита.
– Ты иконы в церквях ваших видел? – спросил Емельян, и, не дожидаясь ответа, поднял правую руку над столом. – Нет таких, на каких бы святые были изображены, что крестятся щепоткой. Везде двумя перстами и даже ваши попы это признают. Так что, правда за нашей верой…
Меня насторожило то, с каким рвением Никита выспрашивает у Емельяна про обычаи. Я решила не оставаться в стороне, и стала размышлять, о чём-бы таком спросить хозяина дома, чтобы вопрос по теме как бы был, и тут меня осенило.
– А если женщина губы накрасит? – поинтересовалась я и хитро прищурилась.
За столом воцарилась тишина. Никита молчал потому, как ждал ответа, поскольку было видно, что он и ему интересен, а Емельян молчал от того, что собирался с мыслями. Потом сверкнул глазами из-под густых бровей на Катю и как отрезал:
– Нет!
– Почему? – не унималась я.
– Вот выйдет, к примеру, Катюха наша в короткой юбке или в майке, вся накрашенная, – начал было Емельян, как Катя вскрикнула и прикрыла лицо ладошками.
– Да что же вы такое говорите! – пристыдила она его.
– Как будто не красилась? – неожиданно спросил Емельян.
Катя прыснула в ладошки смехом, но рук от лица не убрала. Было непонятно, чего стыдится. Неожиданно я заподозрила, что делает Катя это только потому, что так положено, а сама совсем иных взглядов, в отличие от Емельяна.
– Мальчик влюбляется в такую, накрашенную и почти голую, – продолжил между тем Емельян, – потом Катюха косметику смывает и где она? Это все обман. Женской природной красоты не видно в таких девушках. Невозможно всю жизнь любить одну лишь внешность, за ней что-то должно быть.
– А работать вам можно? – Я окончательно перехватила инициативу разговора.
– А как же без этого? – изумился Емельян.
– Я не в этом смысле, – поправилась я и уточнила: – На заводах и фабриках, например?
– Бытует такое мнение, что старообрядцам нельзя работать на предприятиях, получать пенсии, – подтвердил Емельян. – И такие люди есть среди беспоповцев. Но старообрядческая Церковь придерживается других взглядов, – заверил он и, не без гордости, подытожил: – Работать обязательно нужно и получать пенсии не запрещено.
– Значит и телефон можно, – сделал вывод Никита.