Светлана Инеева – Город-сказка (страница 16)

– Что ж вы, Григорий, не похудели перед операцией? – указывая взглядом на его живот. – Неужели доктора не советовали? Нехорошо это.

– Что же нехорошо, Галина? – вкрадчиво понизив голос, вопросил этот вот. – Я в меру упитан, как и положено. Мужчина в самом расцвете сил, помните? – приподняв бровки, он глянул ей в глаза зазывно, одним лишь взмахом ресниц обещая злато-серебро и хрустальный терем.

Днём она заходила к ним, и он как-то сразу понял, что бабёшка одинокая, можно и подкатить, да вот увлечённый предвкушением охоты не заметил, как просчитался в игре, не совладав с лицом.

– Это оно, конечно, так, – Галя не возражала, – да вот только жирок ваш помешает швам сойтись, пейте меньше – кивнула она на бутылку невесть откуда взявшихся «минеральные воды» с тумбочки.

Уколола, закончив мерить ему давление, «постреляла» в лоб бесконтактным термометром, и, заприметив его неотрывный взгляд, как-то совсем не сдерживая брезгливости, потянула:

– Ооо, да у вас белки глаз совсем жёлтые. Завтра на обходе попросите у доктора капельницу, он назначит.

Поднимаясь, вынула из своей коробочки пластиковую ячейку с колесами для горе-любовника.

Осознав фиаско, да ещё и поданное в такой хамской манере, сановитый владелец «тойота камри», только ноздри раздул:

– Какой вы, Галя, неласковый медицинский работник. Докладную на вас надо писать. Вас тут не наказывают? – и неожиданно больно ударил её шлепком по попе, пока та, вставая, забирала с его тумбочки свои вещи.

– Сука, блядь. – сказала Галина, тихо, но явственно. Уходя из палаты она даже не обернулась на него. Соседи по палате, ожидавшие концерта похлеще, навострили ушки.

– Что ты сказала? А? Завтра пулей вылетишь отсюда, посмотрим, кто тут сука! – мужик храбрился, откинув простынку свою, хотел было бежать за ней орать в коридор, но резкая боль в месте операционного прокола остановила его, к горлу поступила тошнота, и голова, всё ещё тяжёлая от вчерашнего наркоза, сама потянулась к подушке.

– Ну чё ты, чё ты докопался до неё? Чё она сделала-то тебе – загундосил его сосед.

– Ага. Сам главное лезешь, и орёшь на бабу. Делать нехер что ли?

Мужичонка, увидев кворум несогласных, поморщился, и, закутавшись в свою накрывашку, молча лёг на бок.

Галя плакала в процедурной за ширмой, согнувшись на стуле. Беззвучно капая слезами на пол, щурила глаза, смаргивая капли с ресниц и кусала губы, пытаясь остановиться. Сколько раз такое было, сколько раз, а бесило каждый раз, как в первый. Только и оставалось, что с ненавистью трясти себя как куклу, содрогаясь от липкой гадливости снова и снова. Она быстро ударила себя по щеке, снова и снова, быстро, коротким шлепком пытаясь привести себя в чувство, совсем как мама в далёком детстве.

Дурная привычка, от которой она никак не могла избавиться: каждый раз, когда она презирала, унижала, стыдила себя, и в голове её роились, не останавливаясь, одни и те же повторяющиеся слова, – она била себя по лицу короткой, но сильной пощёчиной, прекращая поток навязчивых мыслей, каждый раз боясь, что кто-то увидит.

Отдышавшись, Галя всё-таки успокоилась, пресильно ущипнув себя за ляжку, до багрового синяка на утро. Она растворила в боли ненависть к себе, и вспомнила про бабку, ведь та в её-то года всяко больше дерьма повидала, чем медсестра в больничке со своими бесплотными надеждами и верой в хорошую жизнь.

Как-то вдруг сразу остервенев, Галина вскочила и начала судорожно собирать инъекцию. Вынув трамадол из запертого на ключ шкафчика, швырнула на стол тетрадь с росписями в получении препаратов, быстро переписала туда данные с упаковки, набрав из ампулы какую-то слишком уж лошадиную дозу, схватила дезинфектор, и, сунув шприц в карман, решительно пошла к двери. Но у самого выхода вдруг встала, и посмотрела на себя в зеркало.

Оттуда неё смотрела уставшая, взрослая женщина с большими черными глазами, крупным носом и губами, изогнутыми в скорбной гримасе. Злости в ней уже не было, только боль, всегдашнее унижение и бессилие гнева, который она не в силах выразить, проживала сейчас внутри себя, скручивая кишки в горячий узловатый комок.

Глубоко вздохнув, медсестра провела рукой по щекам, аккуратно вытирая влажные следы, и, разглаживая ранние морщины, немножко потёрла пальцем уголки глаз, боясь размазать тушь, подышала ещё, приводя дыхание в норму, и тихо выскользнула, стараясь придать себе как можно больше незаметности и естественности во время короткого прохода по коридору.

Никого не встретив, она зашла в лакшери, не вынимая руку из кармана халата, крепко держа спрятанный шприц.

Притворно заулыбавшись, она проговорила, не глядя на бабку:

– А я вам укольчик принесла.

Подходя ближе и усаживаясь на кровать, она нарочито весело и ласково продолжила:

– Как вы тут поживаете? Обезболивающее будем колоть?

Бабка хрипела при каждом вздохе, тяжело тянув воздух ртом, смотрела медленно переводя глазами с медсестры на шприц, затуманенным взглядом человека, который никак не может умереть. Клокочущий хрип раздавался при каждом вздохе – её лёгкие уже не раскрывались полностью, залежавшиеся в одной позе, они накопили внутри солёную муть мокроты и булькали жижей, когда рефлексы сухонького тела снова и снова давали мучительную команду продолжать дышать.

Пожевав сморщенными губами воздух своего горячего дыхания, больная немного покивала, словно бы уже не соображая, что делалось вокруг неё.

Галя достала шприц, сняла колпачок, и, протерев старушачью кожу, твёрдой рукой ввела иглу в вену, увидев, как внутри прозрачной жидкости взвилось кровавое облачко, растворившееся розоватой дымкой.

Медленно, очень медленно, как и положено в таких случаях, Галя нажимала на поршень. При струйном введении, высокая концентрация лекарства могла вызвать шоковое состояние и судороги. Ей не хотелось, чтобы бабка умерла при ней, ей было нужно, чтобы лекарство подействовало, и больная отошла без боли, чтобы хотя бы пару минут перед смертью, она могла перестать чувствовать эту тупую муку в правом боку. Любое движение вызывало спазм из-за растяжения фиброзной капсулы печени, натянутую воспалённой и гниющей изнутри связкой. Старухе было больно шевелиться, больно даже дышать, она словно застыла, превратившись в мумию самой себя, страдающую и сморщенную.

Сосредоточившись на движении, и контролируя каждую каплю, где-то на середине Галя вдруг поняла, что старуха совсем затихла.

Прервавшись, она подняла голову и посмотрела ей в лицо, тут же испугавшись. Пациентка смотрела ясно, внимательно, и улыбалась. Улыбалась чарующе широко, недобро и хищно, как улыбаются хозяйки собственного положения. Почуяв страх своей медсестры, бабуленька ухмыльнулась ещё слаще.

– Да-а… – тихо сказала она вслух, – ты и возьмё-ошь.

Галя, немедленно вынула шприц с незаконченной инъекцией, зажала след от укола ватным дезраствором, согнула бабке руку, и спрятав иглу в пластик, сунула всё в карман, так быстро, как только могла.

Бабка молча смотрела на неё и улыбалась. Галя, удивлённая перемене, с недоумением выдержала взгляд, и фальшиво, с наигранной радостью, сказала:

– Ну, вот и подействовало. Теперь лучше, да?

Старуха только засопела, пытаясь засмеяться бесшумно, ничем не выдавая своего веселья.

– Да-а – на выдохе просипела она, – будет ещё-о лучше-е. На! – как-то каркнула она своим тусклым и сиплым голосом, откинула голову назад, и опрокинула взгляд в потолок. Гласные тянула как песню, слышно было в её голосе какую-то роковую обречённость, скрытый надрыв чего-то невысказанного и мучавшего её беспрестанно. Услыхав такой голос однажды, долго его не позабудешь.

Галя вылетела из палаты с жутким чувством, словно бы она, только что решившаяся на очередной смертный грех, столкнулась с чем-то ещё более смрадным и гадким.

За дверью она почти врезалась в светило, Фёдоров шёл на шаг позади и успел отшатнуться в сторону, когда старичок шарахнулся от Гали, что была выше него на полголовы.

– Что ж вы, милая, эдак шустрите-то, зашибёте старика – заулыбался Петр Иванович. – Куда вы так торопитесь-то?

Фёдоров, строго глянув через очки на Галю, осуждающе покачал головой из-за спины начальствующего патриарха, кивнув на дверь, спросил:

– Как она там?

– Жива. – медсестра не могла прийти в себя, и едва ли владела собой, ляпнула первое, что пришло в голову.

Профессор хохотнул обернувшись на коллегу:

– Слышите, жива. Нам повезло. Наверное, нас ждёт!

– Галина, ну что же вы. Что вы там делали у неё? – Фёдоров раздражённо отступил на пару шагов, чтобы не говорить под самой дверью палаты.

– Э, я это… трамадол вколола, она мучается очень, сейчас подействует.

– Ооо, хорошо, удачно пришли. – профессор закивал головой, одобряя.

Уточняя дозировку, он начал что-то спрашивать и болтать пустое, а Фёдоров одними губами, беззвучно прошептал ей тайком из-за его спины: «записала?». Галя, отвечая на вопросы профессора, кивнула, глядя на завотделением, и ушла сразу же, как только профессор кончил свою пустопорожнюю речёвку.

В спину ей донеслось:

– Какие у вас тут кадры ценные, Василий. Где же вы таких красавиц нашли?

Ответ она не услышала, быстро юркнув в сестринский блок за постом.

Завотделением пришёл с профессором оценить состояние больной, и застав Галю на неслучившемся месте преступления, могли наделать ей много бед, если б стали свидетелями происшествия. Она успела ввести только половину заготовленной дозы, от полного шприца бабка бы незамедлительно отъехала в мир иной, но Галя, оформив в карточку две разовые дозировки на разное время, достаточно обезопасила себя от подозрений. Её внезапный страх и бабкины корчи спасли её от уголовки, как минимум, потому что профессор всяко бы дознался до причин столь чудовищного совпадения, коли бабка умудрилась помереть прям при нём с двойной дозой опиата в крови.