Светлана Инеева – Город-сказка (страница 15)

Быстро принимая смену, она краем уха выслушала краткий рассказ дежурной о событиях и назначениях, поздоровалась с санитарками. Просматривая фамилии в журнале регистраций, увидела новопоступившую в платной палате.

Ткнув пальцем в фамилию, она спросила:

– Это ещё что за лакшери? – по давней хохме, так называли всех пациентов, которых клали в «повышенный комфорт».

Сменщица зацокала языком, переходя на полушёпот:

– Да там пиздец, Галя! Вчера утром привезли, старуха какая-то полоумная, ну как… – медсестра осеклась, нахмурившись – Ну, может и не полоумная она, все там будем. Короче это, она помирает в долгую. Вот какое там лакшери. Её уже все посмотрели, некротический абсцесс, она в токсике…

– Чего? – Галя строго посмотрела, явно не понимая, о чем идёт речь.

– Ой, бля, да так светило на обходе сказал, почём мне знать, что там за токсик.

Глубоко вздохнув, и, нутром чуя ненужную возню, спросила ещё:

– А чё она в лакшери? Крутая бабка?

– Да она заебала всех, Галь, – сменщица говорила быстро, явно торопясь уйти. – Вот её от людей подальше и сбагрили. Её сначала в общую положили, вроде первые часы-то ещё ничего, хуже и хуже ей, думали, в реанимацию повезём, там и помрёт. Оперировать никто не хочет, и так зажилась… а она начала короче «На»! —медсестра с ночи смешно подкатила глаза и слегка взвыв, вытянула руку к Гале, корча уставшее лицо.

– Чё ты несёшь? Чё за «на»?

Блондиночка в ответ прыснула со смеху, глядя на недоумение напарницы.

– Я не знаю, что за «на». На-на, блядь. Привезли по скорой, помирает вовсю, ждали, что сознание потеряет, а она оклемалась и начала мычать «на-а», да «на-а-а». Смотрит на всех, таращится. А там бабы, они чё? Начали кудахтать, людей, мол, не лечите, а она ну реально вот-вот… – поморщившись, медсестра суеверно глянула на иконку, подоткнутую под стекло на столе, – ну, Фёдоров и велел её в лакшери отвезти, чтобы народ не пугала.

А там ей то ли легче стало, то ли отпустило её, так уже всю ночь пролежала со своим мычанием, всю ночь не спала из-за неё… вот сука. Под утро в стену стучать начала, представляешь?

– А чего успокоительное не вкатила?

– Там бесполезно. Я к ней и подходить боюсь.

– А санитаркам что? Убирать там надо за ней?

– Не-а. Кишечник уже мёртвый. Лежит чистенькая, как Ленин. С утра про неё уже спрашивали, как, мол, она ещё живая-то? – понизив голос на еле слышный шепоток, сменщица пробурчала – её на вскрытие хотят.

– Кто?

– Сам! – многозначительно подняв палец, она указала куда-то вверх.

– Понятно. – Галька кивнула, приняв к сведению.

Быстро подмахнув журналы передачи, они попрощались и разошлись.

Обход начинался в десять, и до него она успела заглянуть в лакшери.

Обе платные палаты находились прямо возле сестринской ночевальни недалеко от поста. Глянув, всё ли в порядке с бабкой, Галя поздоровалась, чтобы снять капельницу. Та смотрела на медсестру молча, дышала тяжело и немного хрипела, скрючившись на кровати в странной позе, которая, по всей видимости, причиняла ей меньше всего боли.

На обходе, стоя в коридоре с молоденькими ординаторами, она услышала, что у старухи редкая патология: по всей видимости случилось воспаление связок печени, замаскированное хроническим холециститом, который лечили на дому. Оперировать смысла нет, потому что больная 78 лет и с врождённым пороком сердца наркоз бы никак не пережила. Хирургов, желающих рискнуть, и зарезать на столе бабульку тоже не нашлось. Тихонько шушукаясь у зав.отделения в кабинете, решили не портить операционную статистику и дать ей помереть самой. У пациентки, плюс ко всему, была тяжелейшая фаза интоксикации из-за некроза тканей, все ждали комы, но бабка оказалась подозрительно живучей.

С таким-то букетом врачи осмотрели её тщательно и со всем вниманием, уважая за скорую смерть.

Родственников не имелось. Пациентка, будучи в полном сознании, мужественно терпела, водя мутными глазами по белым халатам, отвечая на вопросы докторов сухо и с трудом.

Гале дали карт-бланш на использование обезбола по своему усмотрению, великодушно разрешив подрастрясти запасы, она же, радуясь, что места перед праздниками пустовали, покатила день по своим бесконечным суетным делам, до обеда позабыв про старуху.

Уже днём, пробегая по коридору, она увидела горящую лампу вызова над дверью. Хмыкнув, она зашла. Бабка полулежала на кровати, ненавидяще смотря куда-то на стену. Всё лицо её было перекошено злобой и болью. Увидев Галю, она поманила её рукой. Жалобно загибая пальцы в птичью лапку, она хмурила бровки, пытаясь сделать лицо добрее и горше.

Увидев, что та смотрит, она положила руку на кровать, и начала медленно шевелить ладошкой, подзывая медсестру сесть рядом.

– Попить вам, бабушка? – Галя подошла, и присела на край, быстро провела рукой, коснувшись лба, проверяя температуру. Крепко сжав сухонькое запястье, она почувствовала слабый пульс, который уже даже не считала на время в силу многолетней привычки. Сердце билось редко.

– Попить хотите?

 Бабка вроде бы кивнула.

Галя взяла стакан с тумбочки, налила немножко воды из бутылки и помогла старухе сесть, немного придерживая её за плечо. Попив, та зашамкала бескровными губами, сморщенными, и покрытыми какой-то сухой тоненькой синюшной кожей.

– Возьми у меня – глухо просипела бабка.

– Что взять? – Галя смотрела, не понимая.

– На.

Бабка взяла Галину под локоть и попыталась разжать её ладонь.

Медсестра смотрела внимательно, и, расслабив руку, ждала от какой-то неведомой подачки. Но та, противно касалась чужими старческими пальцами и бормотала: «На. На. На», пытаясь положить что-то ей в руку пустой жменькой.

Галя всякое видела на своём веку: и умирали при ней, и буйствовали, и грозились, и угрожали всеми карами… старики, впавшие в маразм, так вообще устраивали концерты с балетом, не часто, но случалось. Всё-таки в хирургии народ лежал смирный, теперь же ей хоть и любопытно было, что бабка выдумала, но дела не ждали, и посидев с ней ещё две минутки, Галя, очень настойчиво уложила бабульку назад на кровать, оправила ей одеяло, пообещала зайти попозже сделать укол, видя, как та морщится от боли, западая на правый бок. Уходя, напоследок оглянувшись, она увидела как бабка страдальчески смотрит ей вслед, сокрушаясь в собственной немощи объяснить ей что-то очень важное, но вдруг, она неожиданно властно подняла руку, ткнула в пустую стену пальцем и внятно произнесла:

– Убери.

Галя, проследив за движением руки, и ничего не заметив, кивнула, соглашаясь.

В коридоре, окликнув санитарку, воровато грызущую шоколадку на посту, медсестра попросила ту заходить к бабке раз в полчаса, и помочь, если надо, в туалет, или попить что-то. На вопрос, кончается она или нет, Галя помотала головой, мол, ни в одном глазу, санитарка только охнула, жалея:

– Вот ведь мучается, несчастная.

Галя удивилась и приподняла брови, долго глядя на свою собеседницу:

– Так ведь все мучаются, у нас половина отделения таких.

– Ну, они ж не помирают.

– Вот она умрёт, и отмучается. А всем остальным ещё сколько?

– А, да ну твою философию, Галь! Как скажешь вот иногда, так прям… – санитарка нахмурилась, скорбно глядя на иконку Спаса под стеклом, – Помилуй нас грешных.

Галя хмыкнула и пошла в процедурную, там, в своих хоромах она мельком посмотрела график назначений, который вывешивала старшая сестра на шкафчик, и начала собирать лоток со шприцами, думая о странности человеческой природы: казалось бы, ничем не примечательная старуха, без родственников и призора, брошенная помирать в больнице совсем одна – жалости в своём не предсмертном состоянии, ни у кого не вызывала. Более того, наверняка её чихвостили вслед все кому не лень: за старость, за медлительность, за непонимание, за запах, за некрасивый вид, за гречневые пятна на сморщенной коже… а тут вот-те нате, – помирать собралась, так все сразу и жалостливые стали, внимательные, на иконы глядят, богу молятся. Что-то было в этом странное, очень простое, и одновременно нелогичное, ей никак не удавалось ухватить эту мысль за хвост и додумать её до конца, беготня мешала.

***

Дважды она его уже видела, взрослый мужик, лёг в больничку на плановую лапароскопию, и уже бодрился после операции, шутил шутки с соседями по палате. Обходя всех по списку, к нему пошла последним, чуя взаимный интерес. Дяденька что ни на есть солидный, подходящих лет и, наверняка, – женат. Такие всегда совали в карман шоколадоньку с визиткой.

Не то что она искала кого, но услыхать в себе паскудный животный гул, пробивающийся из доисторических недр мурашками по коже, всегда было приятно. Поддразнить, поболтать, ушелестеть халатиком в закат, а на утро раствориться и забыть про него, как про череду всех тех мгновенных принцев, которых они с дежурными обсуждали в курилке или за чаем у сестры-хозяйки.

Войдя, Галина ответила на пару комплиментов, вежливо представилась и посмотрела на больного взглядом равнодушным и холодным, отчего пациент внутренне поджался, высчитывая свои шансы на успех. Увидев, что пузатик дал слабину и прогнулся, Галя, испытав его, тут же потеряла всякий интерес, мужчина за секунду преодолел путь от рыцаря подходящих лет до человека-кулька из больничной простынки.

Отталкивая его руку, ласково тронувшую её за бедро, она сказала: