Светлана Инеева – Город-сказка (страница 18)

Бабка мычала, прорываясь сквозь нудение каких-то всхлипов и стонов, она хотела сказать что-то, да не смогла.

Сжав её руку напоследок, Галя вышла, не гася свет.

В сестринской она переоделась «в ночное», был у неё костюмчик, в котором не бесило спать. Днём-то в синтетике все гоняли, стирать легко, не мнётся. А к ночи уже было тяжело, хотелось раздеться и отдохнуть по-человечески.

Спать, конечно, не полагалось, но прикорнуть на пару-тройку часов всегда можно. На втором посту сегодня вроде тихо, и кроме бабки у неё не ожидалось других забот.

Снимая старый макияж ватными дисками, она внимательно слушала тишину, пытаясь понять, что там творится за стенкой. Слышались какие-то шорохи, слабые стоны. Зная, что капельница минут на сорок, она хотела по-максимуму подготовить всё, чтобы тут же лечь, как только получится снять систему. Не выдержав, она легла на минутку, чуть прикрыв глаза. В ту же секунду она вздрогнула от удара в стену.

– Да что ты будешь делать, ну боже мой! – в голос и громко рявкнула Галя.

Встала рывком, накинула халат и пошла к бабке, не желая скрывать своего раздражения, войдя – ахнула, катетер вылетел, и простынь была залита кровавыми потёками.

– Ну что ж вы так неаккуратно, бабушка. – Галя, пришла без всего, тут же развернулась на пост за бинтом и новым пластырем.

Капельница текла самотёком на матрас. Медсестра соскребла с руки густеющую кровь, боясь запачкать свой костюмчик, и вскрыв из пачечки новую иголку, со слипающимися глазами начала тыкать в вену снова.

Она села на чуть просевшую кровать, и держала бабкину руку, не глядя на неё, запустила систему, закрыв глаза и осоловев от своей усталости, Галя сама не заметила, как начала тихонько раскачиваться взад и вперёд, совсем как бабка на кровати. Качаясь, она незаметно мурлыкала какую-то колыбельную из детства, укачивая то ли себя, то ли бабку.

Глаза слипались.

Все ласточки спят,

И касатки спят,

И куницы спят,

И лисицы спят…

Очнувшись от тишины, она оглянулась на бабку, та пришла в себя, но видно было, что говорить она уже не может, хоть и в сознании.

Прикрутив капельницу на минимум, и прикинув, что так её хватит ещё на полчаса, она встала и молча ушла к себе, поставила таймер на двадцать минут и уснула тут же, тяжёлым сном уставшего человека.

Во сне ей привиделось, как она идёт куда-то по больничному коридору, идёт знакомой дорогой, но как-то очень далеко, куда-то к курилке, спускаясь ниже и ниже по лестнице, оказываясь в каких-то странных подземельях, переходах, подвалах, не останавливаясь, направляясь к маячившему впереди тусклому свету, который будто бы убегал от неё, заманивая куда-то дальше и дальше.

Она шла за ним, и вдруг, на секунду отвлёкшись, потеряла, оказавшись одна, в темноте. Подняв руку, пытаясь хоть что-то нащупать возле себя, неожиданно уткнулась рукой в деревянную дверь, нашарив ручку, нажала на неё, дверь открылась, и Галя очнулась на пороге какого-то казённого учреждения. Большой зал, с полками, окнами и рабочими столами был уставлен цветами в горшках. Всё было какое-то казённое.

Было очень светло, но не солнечно, за окном – пасмурный летний день, и возле подоконника Галя увидела женщину. Та поливала цветы, стоя спиной к двери.

Обернувшись, женщина посмотрела в её сторону и сказала:

– Ну, что встала, заходи, раз пришла – громко, властно, эхом раздалось в тишине.

Галя переступила высокий порог, и вошла, озираясь по сторонам. Всё было каким-то советским. Женщина, едва ли старше самой Гали, одетая в коричневый шерстяной костюм, выглядела тепло и уютно. На плечах у неё висел красивый чёрный шарф с длинными шёлковыми кистями. Вокруг было как-то очень хорошо, спокойно и тихо.

– Ты чего не берёшь-то? – опять спросила она Галю.

– А? – Галя смотрела недоумённо, не понимая, что происходит.

– Ну вот же, чего ты не берёшь, спрашиваю.

Женщина, вдруг подняла руку к груди и отстегнула брошку, которой крепился шарф, протянув её Гале, она вдруг быстро глянула на дверь у той за спиной.

Галя услышала стук.

Далёкий, гулкий, он эхом загудел в длинном коридоре за стеной.

Сначала один, потом другой, ближе и ближе… быстро, очень быстро катили по бетону что-то тяжелое.

– Ну бери же. Возьмёшь? – женщина протягивала брошь ей, настойчиво требуя от неё этого.

Галя взяла. Шум нарастал и приближался.

Женщина, видимо, довольная, накинула на голову свой чёрный платок, и гордо вскинувшись сказала, не отрывая взгляд от двери:

– А я теперь вот так буду ходить!

Галя смотрела на украшение, которое цапнула рукой и держала на ладони, – это было перо, металлическое, словно бы серебряное, похожее на ростовскую финифть, но прочнее… изящное и тонкое, оно поражало своей простой красотой. Перо было непохоже ни на чьё и пушилось длинными кованными проволочками, свивавшимся в причудливый узор на фоне металлической пластинки.

Стук грохотал совсем рядом, но Галя никак не могла оторвать глаз от колдовской цацки. Вдруг, дверь с сильным стуком открылась позади неё, и Галя, не успев обернуться, проснулась.

Бабка за стеной шатала кровать и ножка стучала об пол всё громче и громче.

Галя взяла телефон, и отключила таймер, ей удалось поспать только тринадцать минут.

– И на том спасибо. Да когда ж ты помрёшь-то уже, а? – Галя аж взвыла, взбесившись на прерванный сон. Вскочила с дивана, метнулась пару раз по сестринской, ища что-то… не найдя, содрала со стены бумажный календарик с иконой Николая Угодника. Шёл уже третий час ночи.

Медсестра уже в который раз пошла в лакшери, злая, как тысяча чертей.

Бабка лежала при свете, и Гале пришлось зажмурить глаза, привыкая к нему.

Свернув иконку вчетверо, она подсунула её под ножку, чтобы та, наконец, перестала стучать об пол, из-за катающейся по кровати старухи.

– Чтож вы бабушка не спите, отдохнули бы – Галя, хоть и злая на весь мир, понимала, что нет в том бабкиной вины, сняла недоконченную капельницу.

– Так помираю я – проскрипела ей бабка в спину.

Галя медленно обернулась.

Старуха, удивительно живучая, только что кряхтевшая и мычавшая стон своей непрекращающейся боли, уже вторые сутки мучившаяся на своём смертном одре, питающаяся капельницами и собственной мукой, продолжала говорить, сознательно реагируя на происходящее. Каждую секунду своего горячечного и жаркого страдания она проживала в полном и ясном разуме, что было особенно страшно.

Галя смотрела на неё во все глаза, сон слетел с неё, как рукой сняло.

– На-а! – Бабка чуть подняла к ней исколотую и окровавленную руку, хоть и дрожала, но держала её прямо, каким-то страшным усилием воли. Смотрела тяжело, пристально, своими мутными старческими глазами сквозь пелену слёз, мерцавшие прозрачной голубизной, посреди жёлтушных белков.

– На!

Медсестра, чувствуя волну надвигающегося ужаса, вдруг сказала, прогоняя страх звуком своего голоса:

– Ну давай. Дай мне! Что ты даёшь-то мне, ну?

Счастливая, радостная, почти детская улыбка, мгновенно проступившая на изъеденном морщинами лице повергла Галю в ступор.

Бабка улыбалась, растягивая губы до ушей, и ласково придерживала себя за правый бок, уже будто бы и не мучаясь. Поразившись мгновенной перемене, Галя стояла, едва не плача от непонимания происходящего. Старая ведьма чуть не в пляс не пошла от её слов. В палате всё донельзя провоняло старостью и смертью, находиться там было невыносимо, но Галя стояла, не понимая, что же ей делать. Старуха улыбалась, плакала, и смотрела на неё ласково, как на родную дочь, жмурилась, смаргивая слезы и кивая ей своей счастливой сморщенной мордочкой.

Двинувшись к двери, медсестра вновь поймала её взгляд, и уже собираясь идти за дежурным врачом, который обретался где-то в ординаторских, вдруг поняла, что бабка легонько отмахивается, как бы выгоняя Галю из палаты. Мол, всё, иди, не мешай.

Охренев от таких представлений, та, выходя, погасила свет.

Зайдя в сестринскую, она снова поставила будильник на половину шестого, и тут же легла, слушая в тишине, что происходит за стенкой.

Сна не было. Вдруг, она поняла, что бабка встала с кровати. Тяжело переступая по полу, Старуха пошла, по всей видимости, в туалет. Галя, поражённая несгибаемой волей, лежала, не шевелясь, и слушая, что же происходит в тишине, до жути боясь, что та пойдёт в общий коридор.

Но бабка вернулась, и снова легла на кровать, тихонько мыча колыбельку для своей погибающей печени.

«Трамадол-то её хорошо пробрал. Ничего себе, даже ходит»… Галя думала, понемногу погружаясь в сон. Старуха не шумела.

Отключившись будто бы на минутку, Галя проснулась по будильнику ровно в половину шестого.

Прежде чем встать, она, по давней привычке, потихоньку выпрямила ноги, закинув их на подлокотник. На диванчике она не могла вытянуться, и тело затекало. Полежав минутку, поднялась. На улице уже ездили редкие машины. На удивление, выспалась прекрасно, и проснулась без своего всегдашнего дурного настроения. Лёгкость какая-то играла в ней.

Уже было светло, быстро прибравшись, Галя, слушая тишину в коридоре и за стеной, начала краситься, но увидев себя в зеркале, только засмеялась – через всю правую щёку у неё шёл сонный замятыш от наволочки. Умывшись холодной водой, она всё-таки накрасила ресницы, но всю остальную штукатурку решила приберечь на потом.

Галина была совершенно уверена, что бабка уже умерла, и, собираясь, знала, что сейчас начнётся утренняя тягомотина, с которой нужно справиться быстро и чётко.