Светлана Ильина – Слепые и зрячие (страница 4)
— Ладно, пойду я, — тяжело поднялся приятель, — зайдёшь перед отъездом?
— Конечно, конечно, — засуетился Елизарий, — мне ещё и к владыке надо, да и прикупить всего в дорогу. Буду в городе, как не зайду? Зайду… — глядя в спину полицмейстеру, приговаривал Елизарий. — Прощай, Поликарп.
Однако тот, как не крепился, а, видно, всё-таки расстроился и, выходя, просто махнул рукой.
Елизарий застыл возле закрытой двери, ощущая, как мимолётно шевельнулась жалость к другу, но быстро отбросил её и присел на скамью, чтобы собраться мыслями.
Вспомнил он Руслана. Хороший был мальчик — чуткий, музыкальный, добрый. У Елизария с матушкой деток так и не случилось, поэтому племяннику вся их любовь досталась. С каждой оказией подарки слали. В отпуск ездили к ним каждый год. Сестрица часто писала да фотографические карточки присылала. Тем и утешались.
А лет пять назад Елизарий и не узнал его — будто подменили — вытянулся в долговязого юношу, внешне красивого, с тонкими чертами лица, длинными пальцами, но характером стал дерзким и по-юношески жестоким.
Елизарий сговорился с сестрой продать прохудившийся отчий дом, пока тот совсем не развалился. Покупателя нашли быстро, и за всеми хлопотами купли-продажи с племянником много пообщаться не удалось. Поразил Елизария разговор в последний день, почти перед поездом. Руслан учился играть на скрипке, но ноты уже едва разбирал. Злился, отчаянно плакал, не таясь. Елизарий и не знал, как его утешить. Понятно, что на всё воля Божия, но мало у кого хватает смирения утешиться этой простой, но заезженной мыслью. И говорить-то её не стоило… Однако Елизарий всё-таки сказал, да и пожалел.
— Воля Божья, чтобы я ослеп окончательно? — звонким голосом переспросил тогда Руслан. — Что же у нас за Бог такой жестокий? Молишься, молишься ему, матушка уже, наверное, из-за меня все глаза выплакала, а мне всё хуже.
— Матушка? — эхом отозвался Елизарий, — а ты?
— А я и сейчас плачу, — злым голосом ответил Руслан, показывая на глаза, где, действительно, стояли слёзы, — только что толку? Где обещание Христа, что мы будем услышаны, лишь бы верили?
— Постой, Русланушка, — мягко попросил Елизарий, положив руку племяннику на плечо, — Бог всё делает нам на пользу…
— Да оставьте, батюшка, вы свои сказки, — скинул тот его руку, — нет никакого Бога, понятно вам? Нужно перестать верить и тогда всё становится на свои места. Болен — соберись и старайся выжить без оглядки на высшие силы, так хоть перестанешь быть всем в тягость. Мне вот матушка обещала, что в Парижскую консерваторию для слепых меня отправит. Вот что такое настоящая помощь… А ваш Бог меня не услышал.
Долго потом Елизарий сочинял ему ответ, целые проповеди в голове сложились, но донести их не мог, не имел возможности. В письмах красивые слова не напишешь, а встреча их отложилась на целых пять лет. Теперь вот увидятся, но время ушло, новые слова нужны. Сможет ли он их найти? Господи, помоги…
Елизарий очнулся и принялся неспешно перебирать вещи для дальней дороги. С поблекшего портрета за ним следила усопшая матушка. Остановившись перед ней, Елизарий перекрестился.
— Утешила ты меня сегодня, родимая. Видать, дошли твои молитвы до Небесного Владыки. Неужто и вправду судьба моя меняется? — на душе вдруг стало светло, — спасибо тебе, родненькая, — будто иконе он поклонился портрету жены. — Не зря народ говорит: где родился, там и пригодился, а там ведь родина моя, ты-то знаешь, матушка. Помнишь, как ты меня в дорогу, бывало, собирала? Я-то помню… Перво-наперво посылала к цирюльнику, — Елизарий взглянул в маленькое зеркало на полке, — да-а, на макушке волосы свалялись, будто гнездо воронье, — Елизарий попытался пригладить их, но те, седые да жёсткие, упрямо топорщились.— Пожалуй, к цирюльнику зайду перед визитом к владыке… Голову хорошо бы привести в порядок, а то в столице засмеют. Ишь, и борода как растрепалась. Ой, а ряса-то моя цела ли? — спохватился он, — помнишь, матушка, ты же мне её заказывала ко дню Ангела…Ткань шёлковая, хорошая, как раз на жару, — бормоча под нос, Елизарий поспешил к сундуку.
К счастью, моль не испортила дорогую вещь, и, примерив чёрную рясу, Елизарий с удовольствием отметил, что и не потолстел вовсе, а в новенькой рясе да в недавно подаренных полицмейстером башмаках он даже выше росточком сам себе показался. Здесь его вид точно никто не оценит, а вот в столице он будет выглядеть как надо. Только бы скорей доехать.
Глава 3
Елизарий и сам не ожидал, что владыко так легко даст разрешение на поездку. Впрочем, не обошлось без обещаний сугубо помолиться за преосвященного в Лавре, а впридачу привезти оттуда сувениры.
— Ну поезжай, отец, Бог с тобой. Раз уж такая надобность — сестра при смерти, — грех не буду на душу брать — запрещать. Поезжай.
Взяв билет в вагон второго класса, Елизарий первым устроился в купе и стал с любопытством ожидать остальных пассажиров.
За окном мелькали озабоченные лица, высматривавшие номер вагона. А здесь, в тиши ещё пустого купе, на душе Елизария будто соловьи запели — так домой захотелось… Давненько он не был в родных местах. Помнит ли кто его сейчас из местных? Он и сам-то себя едва помнит, того маленького.
Вот дорожка в храм… Тихий звон колокола, зовущий на службу. Они с папашенькой рано-рано утром идут на службу… Папашенька сосредоточен, но его мягкая, чуть шершавая рука надёжно обнимает пальцы маленького Елизария… Дрожащее счастье от детских воспоминаний с такой силой нахлынуло на сердце, что Елизарий чуть не задохнулся.
— Господи, скорей бы поехать, — прошептал он, оглядываясь на дверь. — Да где же попутчики?
Попутчики попались не особо дружелюбными. Две дамы сразу занялись беседой друг с другом, лишь изредка кидая на Елизария странные взгляды, а молодой человек, в дорогом костюме, и не смотрел ни на кого и всё читал беспрерывно какие-то документы.
Елизарию стало немного скучно. Он было достал из саквояжа книжку Аввы Дорофея, однако сложный текст требовал тишины и глубокой сосредоточенности, чего никак невозможно было достигнуть — дамы шептались всё громче, и уже не требовалось даже напрягаться, чтоб понять их разговор. В конце концов, он отложил книгу и принялся украдкой рассматривать попутчиц.
Одна из них была пожилой, вторая — помоложе. К удивлению Елизария, та, что помоложе, с увлечением рассказывала о каком-то монастыре.
— Нет, вы не подумайте, тётушка, что я неверующая, — тут она снова оглянулась на Елизария, — но после такого… — рассказчица понизила голос, однако её свистящий шёпот был слышен всем, — вокруг ни сада, ни сквера, одна грязь, а сами монахи одеваются в дорогие одежды, без конца пьют, а на службе тоже стоят м-м-м… навеселе… Говорит, сделают земные поклоны и тотчас принимаются за болтовню и смех… она же в Великий пост ездила… а потом, когда игумен уйдёт к себе, так и хихикают беспрерывно. Сразу понятно, что полупьяные… Всё время зыркают на девушек, а потом… Лариса Михайловна сказала… — молодая женщина покосилась и продолжила: — …как только кончится служба, сейчас рассылаются букеты цветов дамам, остановившимся в гостинице.
Следующий строго осуждающий взгляд Елизарию был послан пожилой “тётушкой”.
— Я ничуть не удивлена. Думаю, так в любом монастыре и будет, да и не только в монастыре. Что вы смотрите, батюшка, не согласны? Вы ведь всё слышали?
Елизарий прокашлялся. Внутри у него всё задрожало от возбуждения, но он попытался ответить спокойно:
— С чем же, дамы, я должен согласиться?
Молодая женщина повернула к нему своё сухощавое, не без приятности, лицо и сведя чёрные тонкие брови, тоном гувернантки спросила:
— Как с чем? С тем, что в монастырях обстановка, скорее, напоминает трактир, чем духовное заведение.
— Про какой монастырь-то вы рассказываете, матушка?
— Про Новый Иерусалим. Туда моя знакомая на богомолье ездила и прожила почти месяц… Уж еле дожила, родимая… Так её нервы расстроились, — она снова повернулась к тётке, — что пишет, ещё немного и начала бы богохульствовать, а может, и вовсе веру в Бога потеряла бы.
— В Новом Иерусалиме не был, не ведаю, какие там порядки, а вообще-то в словах вашей приятельницы, барышня, много небылиц…
— Это каких же? Извольте объясниться, батюшка! — вступила низким голосом пожилая дама.
Дрожь в груди сменилась каким-то судорожным весельем. Елизарий знал это состояние. Давным-давно он не впадал в такой азарт, но останавливаться не собирался.
— Эх, дамы, нашли у кого спрашивать, у старого невежды, — в последний раз он попытался примириться.
— Нет уж, извольте отвечать за свои слова, — в тон пожилой отрезала молодая женщина.
— Как угодно, как угодно… — Елизарий набрал воздуха и начал: — вот скажите, зачем же ваша знакомая, окружённая такими мерзостями, прожила без малого целый месяц в монастыре? Если там было так худо, не стоило ли сразу уехать?
Женщина продолжала хмурить брови, но в её карих глазах промелькнуло лёгкое удивление.