Светлана Ильина – Слепые и зрячие (страница 5)

— Ну-у, может, у неё были такие обстоятельства… — неуверенно протянула она.

— Хорошо, хорошо, — Елизарий кивнул, доброжелательно улыбнувшись, — тогда укажу вам вторую нелепицу: невозможно, чтобы все поголовно монахи страдали алкоголизмом, ведь кто-то из них звонил на колокольне, служил в церкви, убирал гостиницу, готовил обед. Новый Иерусалим всё ж монастырь, а не лечебница для пьяниц. Следующая…

Елизария прервал короткий, резкий смех мужчины, по-видимому, уже давно наблюдавшему за разговором.

— Простите, батюшка, продолжайте, — попросил он, отсмеявшись.

— Итак… следующая нелепица. Молиться Богу, да ещё при длинной монастырской службе, очень тяжело. Зачем же тогда монахи, при такой их, яко бы, беспредельной распущенности, ходили в церковь, клали земные поклоны? Думаю, при первом же поклоне никто бы уже и не встал. А в Пост поклонов мно-о-го, только успевай кувыркаться. Нет, в подпитии этого сделать никак невозможно.

Дамы переглянулись, а мужчина снова рассмеялся.

— Да вы почище любого адвоката, отче… Я сам адвокат, и знаю, что говорю. Прошу вас, не останавливайтесь.

Елизарий усмехнулся и продолжил:

— Насчёт смеха… Постоянно проводить время в разговорах и смехе — по-моему, скучно и тяжело. Да и о чём же говорить, а тем более, по поводу чего непрерывно смеяться? Самое же нелепое, на мой взгляд, то, что монахи после службы отсылали дамам букеты. Где же они доставали цветы? Ваша знакомая пишет, что ни сквера, ни сада вокруг не высажено. Неужто покупали? И как часто? И откуда же у них столько денег? — обе женщины молчали, поджав губы, — простите, дамы, я был и на Валааме, и в Соловецком монастыре и скажу вам, что те, кто хотят за женщинами ухаживать, в монастырь не поступают. Уж больно жизнь там тяжёлая…

— Ну и зачем же моей приятельнице было врать? — наконец, выдавила молодая женщина.

Вздохнув, Елизарий ответил:

— Одна врала, другая не разобрала, третья по-своему переврала… Так и бывает. Рассказ у нас не без прикрас.

Тяжёлое молчание, повисшее после последних слов Елизария, нарушил всё тот же адвокат.

— Да, горькую пилюлю вы подсунули нашим попутчицам, — подвёл он итог, — не серчайте сударыни, а только я батюшке больше верю, чем вашей приятельнице.

— И всё же вы не будете спорить, что нравы нашего духовенства оставляют желать лучшего, — выдавила пожилая дама. — Скажете, что пьяные монахи или… уж извините, пьющие белые священники редкое явление?

— Нет, не скажу, — помолчав, ответил он и вдруг воодушевился: — но, любезные дамы, послушайте… ведь в монастырь идут, чтобы от винопития из-ле-чить-ся. Кто знает, как закончат эти монахи? Может, излечатся с Божией помощью, а может, ваша приятельница, не дай Бог, действительно, веру потеряет да и запьёт с горя? А?

Дамы принялись возмущённо-сбивчиво возражать, перебивая друг друга. Но Елизарий вдруг почувствовал, что от непривычки спорить как-то резко устал, и откинувшись на мягкую спинку, уже почти их не слушал. Захотелось побыстрее выйти на воздух.

Наконец все успокоились, и остаток дороги прошёл в молчании. После остановки дамы холодно кивнули и вышли, а мужчина учтиво поклонился:

— Прощайте, отче. Теперь всем своим знакомым расскажу, какого удивительного священника довелось встретить.

Елизарий только устало кивнул.

В столице было заметно холоднее, чем в Нижнем. Небо как будто кто-то выкрасил в серо-стальные краски.

— Хорошо бы до дождя успеть, — пробормотал Елизарий, завидев чёрную тучу, наползавшую на поезд. — И чего это я зонтик-то не взял, раззява? Сейчас под дождь попаду, и единственная ряса моя пропадёт. В чём я ходить-то буду? Ишь, похоже, уж и не дождь, а целый ливень…

Поезд пришлось ждать целый час, но дождь как зарядил, так и не думал прекращаться. Прикрывая котомкой голову, Елизарий всего лишь пробежал от вокзала до вагона, но успел вымокнуть, словно под холодным душем.

— Батюшка, вы, я смотрю, без плаща и без зонта? Откуда вы к нам такой смелый? — насмешливо обратился к нему приличного вида господин, сосед по купе.

— Из Нижнего я, — обрадовавшись доброжелательному тону, ответил Елизарий, — вот сетую, что забыл про погоду-то столичную, а ведь сам я из Гатчины. Видно, старый стал, память уж никуда.

— Бросьте на себя наговаривать, выглядите вы молодцом, и не старый, и выговор у вас хороший, не деревенский, — открыто улыбнулся попутчик. — Кстати, позвольте представиться — доктор Зиновьев.

— А я отец Елизарий. Вы, ваша милость, тоже из Гатчины?

— Нет, я сюда к приятелю еду, по делам. Сам я на Васильевском острове живу, там у меня и кабинет.

— А где же ваш приятель живёт? Может, нам по пути?

— На Люцевской улице.

— А мне на… ой, забыл, сейчас найду письмо сестры, — засуетился Елизарий, — вот… на Багговутовскую нужно.

— Ну, это совсем рядом. Я вас подвезу, за мной коляска приедет. Кстати, а как фамилия-то вашей сестрицы?

— Была Кирсанова по первому мужу, а сейчас…

Доктор вдруг выпучил глаза.

— К-кирсанова? Которая вдова?

— Недавно овдовела, — кивнул Елизарий удивлённо, — Так вы её знаете?

Теперь Зиновьев почему-то сконфузился и замешкал с ответом.

— Да… то есть, нет, не знаю лично. Так… знавал её покойного супруга… Впрочем, не близко знавал, поверхностно…

Елизарий видел, что попутчику хочется ещё что-то добавить, он даже покраснел от внутренней натуги, однако, глубоко вздохнув, так ничего и не сказал больше. Замолчал и Елизарий. В душе его заскребла неясная тревога, но любопытствовать он не стал.

Дождь закончился, и небо, будто только-только вымытое, осветило яркое солнце. Гатчина показалась приятной во всех отношениях — дороги, хоть и с большими лужами, были ровными, коляска на ужасных колдобинах не подпрыгивала, как в Нижнем. Заметил Елизарий и тротуары, в юность его бывшие непроходимыми из-за грязи. Всё остальное было родным и знакомым — то там, то здесь проезжали на лошадках офицеры его любимого Кирасирского полка, на обочинах дороги, заросшей лопухами, мальчишки играли в городки, на крыльце сидели важные коты, — и Елизарий душой оттаял.

Теперь лишь бы сестра с мужем хорошо приняли, — немного волновался он.

— Кстати, доктор, а вы не знаете ли купца Николая Хрисанфовича Калинникова?

— Так вы к нему едете?

— Да, за него сестра и вышла во второй раз.

— Что ж… повезло вашей сестрице, — усмехнулся попутчик, похоже, радуясь, что может поболтать, — о купце Калинникове весьма хорошо отзывался мой приятель. Он у него, почитай, чуть не каждый день бывает. То по делу, то по-дружески. Как вы говорите, его зовут? Николай Хрисанфович? Так вот он и на новую церковно-приходскую школу пожертвовал, и на богадельню средства выделил, да ещё много куда… Только… это я вам по секрету, как его родственнику, так сказать, говорят, что горяч он чрезвычайно. Как умерла его первая жена, так дочек в оборот взял — из дома ни ногой без его разрешения… Первая-то, старшая, быстро замуж выскочила и уехала, а вторая на курсах Бестужевских в ту пору училась, но прослышал купец, что процветает в среде бестужевок нигилизм… Слышали, что это такое, батюшка? — Елизарий кивнул головой, — так грозный отец, не долго думая, забрал свою дочку и дома запер.

— Так уж и запер? — улыбнулся Елизарий.

— Ну… я уж подробностей не знаю. Всё, что мне приятель мой рассказал, то и вам передал. Не удивляйтесь, что мы всё про всех знаем, здесь же не столица… Хотя, и в столице, я думаю, так же сплетничают.

Елизарий и не удивлялся. Он пытался представить, как можно примирить с таким крутым отчимом своего ранимого, впечатлительного племянника. Задача выходила сложнее, чем ему казалось с самого начала. Но, поразмыслив, пришёл к выводу, что души молодых людей более-менее похожи. Елизарий на своём веку много перевидал молодёжи, и, наверное, Руслан не так уж от всех отличается.

Коляска остановилась возле двухэтажного деревянного дома, с резными аккуратными наличниками и с террасой, украшенной белыми колоннами. Во всём чувствовалась хозяйская рука рачительного хозяина.

Попрощавшись с приятным попутчиком, Елизарий подошёл к заборчику и остановился, раздумывая. Однако долго стоять ему не пришлось. На втором этаже отворилось окно.

— Батюшка, приехал! — ахнула высунувшаяся из окна сестра. — Наконец-то!

Но первым его встретил сам купец Калинников. Елизарий его видел очень давно, да и то мельком, и почему-то представлял себе маститым, высоким мужчиной. Но Николай Хрисанфович был хотя и высоким, однако не толстым, не особо солидным, а, скорее, худощавым, с умным лицом. Его карие глаза смотрели настороженно, оценивающе, но доброжелательно.

— Добро пожаловать, отче, — протянул он было руку к Елизарию, но в последний момент вдруг подставил ладони под благословение.

Елизарий благословил, а потом обнялся с ним, как с равным. Со слезами на глазах, без всяких церемоний сестра бросилась к нему на шею.

— Зинаида Ильинична уже все уши мне прожужжала про вас, батюшка, — приятным, спокойным баритоном заметил купец. — Что-то вы долго не приезжали к нам в гости.

Замявшись, Елизарий хотел отделаться общими фразами, но вдруг бухнул правду.

— Да как-то не хотел мешать вам, молодожёнам, — ухмыльнулся он. — Зачем вам лишние хлопоты с родственниками? Нужно ведь ещё друг с другом ужиться.

Ответ купцу понравился. Немного грустно улыбнувшись в ответ, он кивнул: