Светлана Хорошилова – Дом, которого нет (страница 24)

В момент переключения крана Лидия чуть не обожглась и мысли сразу потекли ровно, малодушие смылось в канализацию вместе с пенным ручьём. Молчание приводит к более пагубным последствиям, когда выплывают на поверхность его результаты. Не зря сказано: всё тайное становится явным – когда-нибудь становится, особенно, если у кого-то появляется возможность заглянуть в прошлое и увидеть события собственными глазами. Настанут времена, когда такую возможность сможет обрести любой и ничего тайного в этом мире не останется.

Конец 7 части

Тёща поселилась у Кураевых, в ожидании известия, что к выздоравливающей начали пропускать. Изобретатель звонил в больницу и справлялся о состоянии неопознанной бомжихи – как её окрестил медперсонал за внешний вид. По меркам сороковых барышня была ничего себе – в пальто сливового цвета с меховым воротником из кролика, добротном пуховом платке и в пока ещё не изношенных валенках, по меркам двухтысячных – женщина была одета в тронутое молью старое пальтишко с пожелтевшим воротником, в видавшей виды залатанной деревенской обувке, старомодной коричневой кофте и допотопном платье, а бельё на ней было настолько вышедшего из употребления покроя, какие в наше время никто не носил.

Кураевым пришлось пообщаться со следственными органами: в пропавших без вести такая не значилась, и дело о бомжихе с диагнозом «амнезия» вошло в тупик.

Лидия беседовала с лечащим врачом после того, как тот сообщил, что они своё дело сделали, а больную теперь перевели в психоневрологический диспансер.

– По нашей части помощь оказана, – заявил травматолог, – дальше с ней пусть работают психиатры.

– Вы считаете, что травма привела не только к потере памяти, но… у неё вообще проблемы с психикой? – поинтересовалась Лидия, пытаясь разведать – что же за кровь в ней течёт, с какими хроническими недугами.

– А вы как считаете? Когда она очнулась и огляделась по сторонам, то заявила, что её после смерти определили в Рай за её страдания, полученные при жизни. Нас называла архангелами… Смотрела блаженной улыбкой и радовалась каждому событию: больничная посуда ей казалась дивной, палата – необыкновенной красоты, удивлялась, что так хорошо кормят, и вид из окна – на крыши гаражного кооператива и котельную называла чудесным. – У доктора появилась улыбка, которая тоже была сродни блаженной. – А знаете, как ей завидовал наш персонал? Все только ходили и мечтали: вот бы так удариться головой! Какая же часть мозга была повреждена, чтобы человек смог ощутить себя настолько счастливым? О-о-о… – Доктор секунду помечтал, после возвращения в реальность продолжил: – Так что… таких у нас отправляют только в психиатрическое отделение, они ведут себя не соответствующе здоровым людям, живущим в реальности, не нормально.

– Она называла своё имя? – Лидия выглядела обеспокоенной.

– Имя-то она вспомнила, и фамилию тоже, даже точный адрес, но по этому адресу такая не проживает, и соседи её не опознали, когда им фото предоставили. Вымышленное, конечно, имя… – Он пожал плечами. – Возможно симулирует… Надоело скитаться по чердакам и подвалам, в больнице тепло, и покормят… Но это теперь не моя головная боль, её отправили к компетентным в данной отрасли специалистам, пусть они с ней и разбираются. – Доктор наклонился к столу и взялся за рутинную писанину, вдруг снова заулыбался, будто что-то вспомнил. Собеседница терпеливо ждала, тогда он заговорил: – Перед отъездом нам всем объясняла, что отправляется на новый уровень Рая для особых мучеников, заслуживших – кто очень сильно страдал. Сумасшедшая, конечно… Запомнил её глаза – будто действительно верила тому, что говорила.

Я, значит, тоже сумасшедшая, думала Лидия, возвращаясь домой, освещая фарами дорожную мглу. На стёкла летели грязные плески из-под колёс обгоняющего и впереди идущего транспорта, стёкла омывались незамерзайкой, снова покрывались крапиной и теряли видимость. Сколько нас таких сумасшедших… Мы не подлежим изучению, мы ведём себя не соответствующе. Нормальные люди – это люди-роботы, которые день изо дня совершают одно и то же, ведут себя одинаково, как под копирку, не выбиваются из общего потока… Так что, Стасик, не вздумай трепаться про скачки во времени, иначе тобой займутся компетентные специалисты.

А матери тогда как объяснить – где мы подобрали эту Дубанову Зоюшку, и почему она столь молода для уроженки другой эпохи? Разве люди-роботы видят дальше своих глаз, разве станет мать выслушивать эту ахинею, как она сама любит выражаться? Когда-то я сама была такой же, одной из них – из ограниченных людей-обывателей, непробиваемым скептиком. С Евгенией и Алевтиной было проще: разложила перед ними многочисленные диковины, ранее никем не созданные, им ничего не оставалось, как согласиться, пусть и не с первой попытки. Что перед матерью разложить? Чем удивить? Мои слова сочтёт за дурь, Стасовы – за шутку.

– Ну, съездила? – спросила мать, встречая её в дверях.

– В другую больницу перевели, в психиатрическую. – Уставшая Лидия начала торопливо раздеваться.

– О! – услышал Стас. – Эту дурную наследственность я тоже в вашем роду заметил.

Анна Викторовна прошла мимо него с демонстративно злобным взглядом, ноздри топорщились парусами, но рот так и не открылся, чтобы дать отпор.

Выждав, когда мать запрётся в туалете, Лидия кинулась к Стасу, заранее продумав весь двухминутный разговор.

– Тебе придётся запустить блок снова.

– Зачем?

Жена, обеими руками упёршись ему в спину, протолкнула его подальше от лишних ушей, заговорила, понизив голос:

– Иначе мы матери ничего не докажем, а при виде этой тётки она и близко к ней подходить не захочет. Я сегодня столкнулась с отношением к подобным вещам. Так мы с тобой оба окажемся в психушке. Понятно?

– Ты же сама говорила, что бабка запретила пока ходить в избу.

– А я к ней и не пойду. Я исчезну на глазах матери, возьму там на улице какой-нибудь предмет для доказательства и появлюсь снова.

На двери туалета щёлкнул затвор. Пара продолжила ранее прерванные занятия, стреляя глазами друг на друга исподтишка. Тёща проплыла мимо них, Стас её окликнул:

– Хочешь увидеть представление?

– Ну если только ты сам будешь клоуном… – на ходу съязвила она.

– Боюсь, мама, что на этот раз клоунессой будешь ты, – закончил зять.

Тёща сразу вернулась, последняя фраза вызвала интерес, другими словами, она приняла вызов. Лидия разглядывала лицо матери: как мало у неё морщин, и седых волос – скорее это были обесцвеченные солнцем волосы, но только не седые, неужели она никогда не нервничает… Телосложение у неё было Зоюшкино – плотное, без лишних наеденных жиров, только ростом значительно ниже.

Кураев готовился к представлению, таская с места на место технические устройства, наконец, чёрный громоздкий блок был выделен из общей массы и подсоединён снова к компьютеру. В очках отражался голубой экран, мелькали заставки. Лидия знала, что нужно время для корректного запуска, муж должен убедиться в правильности настроек, но в лице тёщи не было ни малейшего намёка на беспокойство, в отличие от остальных, её забавляло происходящее, она наблюдала с ухмылкой, готовясь к прослушиванию секретного канала. Зять в её понятии, разумеется, занимался галиматьёй, и сейчас она, как приглашённый эксперт, как авторитетный спец даст оценку: до какой же степени зашла эта галиматья в дебри.

– Начнём с того, – пояснила дочь, – что всё должно оставаться в строжайшей секретности. Всё, что ты сейчас увидишь, должно быть строго в полной секретности – в противном случае ты утопишь всех нас и себя в том числе.

И дочь запела под его дудку, отметила тёща, вместо того, чтобы разобрать в кой-то веке этот захламлённый загон – из-за него нормальной уборки не сделать. Заинтригованной Анне Викторовне предложили расположиться в спальне на краю кровати и попросили надеть очки с той целью, чтобы она по окончании процесса не заявила, что плохо разглядела произошедшее и не поняла в чём суть. Дочь зачем-то напялила на себя пуховик, зимние кроссовки и шапку, стала перед ней, скрывая что-то в руках.

– Прежде, чем ты встретишься с матерью, мы тебе покажем откуда она появилась. – Зрительница усмехнулась на последние слова дочери. – Сейчас я при помощи изобретения Стаса перемещусь в 1942 год и вернусь обратно. Для доказательства прихвачу оттуда предмет, который попадётся мне под руку. Все оставайтесь на местах.

Мать больше не улыбалась, она сидела и поблёскивала очками в толстой пластиковой оправе, слегка запрокинув назад голову и следила за происходящим с отвисшей челюстью в состоянии лёгкой расслабленности, с долей любопытства, в каком пребывает человек перед открытием занавеса. Стас находился в дверном проёме, в нём угадывалось лёгкое волнение.

Лидия исчезла. Анна Викторовна, ничего не понимая, повернулась к зятю – она ждала объяснений. Оба молчали весь период отсутствия: никто ничего не спрашивал – никто и не отвечал. От расслабленности не осталось и следа, её сменил тихий шок, скудный на выразительность эмоций, движений и восклицаний, но щедрый за счёт молчаливой мимики тёщи, от обескураженного вида которой изобретатель просто ликовал – то был его долгожданный триумф.

Маленькое окно светилось – время ужина и подготовки ко сну. Лидия огляделась вокруг, но не с целью выявления посторонних людей, а с целью обнаружения ненужного хлама, который она могла бы присвоить. Из снега торчал перевёрнутый старый ушат с прохудившимся дном и деревянными со сквозными трещинами в различных местах обручами. Лидия перевернула его, отряхнула от снега, подняла и понесла впереди себя, обхватив обеими руками за выступы ушей к месту самого первого перемещения. В последний момент она заметила, как дрогнула занавеска.