Светлана Хорошилова – Дом, которого нет (страница 23)

Лидия позлилась на мужа, но поняла, что от матери итак не скрыть: почему её чадо до сих пор, в одиннадцатом часу, валяется в постели.

– Что значит – зачем? – слышалось за стеной. – Может она последнюю волю изъявить желает… Не-е… Какую скорую? Зачем такси? Ну что и пошутить нельзя?! Просто приезжай, поговорить она хочет о приятном, напилась на радостях, что жизнь прекрасна и заявила: больше всего в таком блажном состоянии хочу с родной матерью пообщаться, поговорить о горестях, о наболевшем… А? Ничего не покупай! А впрочем… купи салициловой кислоты, у нас закончилась. Да не… Какой раствор?! Аспирин в таблетках!

Анна Викторовна приехала красиво: не так, чтобы сразу, но, положа руку на сердце, с одним из ближайших рейсов. Первым делом она зашуршала покупками: тортом, фруктами и ацетилсалициловой кислотой – кислотной, как выражение её лица. К дочери она зашла лишь закончив дела на кухне – то был её конёк: чуткость она себе позволяла проявлять с ограничением, не больше допустимой нормы, поэтому не кинулась сразу в комнату, она и так исчерпала лимит внимания к близким, приехав по первому требованию.

– Ну что, не легчает? – спросила она, печально вздохнув. Лимит тут же закончился, и она перешла к упрёкам: – Это называется: пир во время чумы. Везде карантин продолжается, а вы девишники устраиваете, или чего там в этот раз…

– Мам! Слышишь меня? Сядь.

– Ну… Села.

Лидия долго собиралась с мыслями, разглядывала её лицо – настолько похожее на лицо чужачки… нет, нельзя так говорить – её настоящей матери: запутавшейся, несчастной, одинокой… Не похороненной, а живой, выздоравливающей в тридцати минутах езды в областной больнице.

– Мам… – начала Лидия.

Чего бы ей наплести, думала она, только не про путешествие во времени и не про иван-чай в компании бабки с прабабкой, а что-нибудь реалистичное…

– Мам, я столкнулась с одним специалистом по работе. В общем, он составляет родословные, проводит генеалогические расследования… Ты-ы… ничего не хочешь мне рассказать? – Сразу за этим последовал испуганный взгляд матери, который без сомнения выдал, что она действительно что-то знает. – В жизни ничто не вечно и пока ты жива, сейчас самое время посвятить меня в семейные тайны, потому как они тяготят сердце и будет лучше, если снять эту тяжесть прямо сейчас.

– Ты хоть намекни о чём речь, – заёрзала Анна Викторовна.

– У тебя что, так много дел с грифом «секретно» и ты не можешь понять о котором из них идёт речь?

– Не запутывай меня, скажи, как есть.

– Кто твоя мать?

В доме настало затишье, Анна Викторовна недовольно выдохнула, отведя взгляд, после произнесла:

– Узнала-таки!

Лидия почувствовала по отношению к себе тотальный заговор. Она так боялась поднимать эту щекотливую тему, смахивать архивную пыль и тревожить материно самолюбие, но та, как оказалось, давно уже знала.

– Гинеолог накопал? – спросила Анна Викторовна. – Во дают! Современные возможности до чего докатились…

– Ма, почему ты раньше молчала?

– А что я должна была сказать? Что твоя родная бабка – непутёвая алкоголичка? Ну и кляп с ней! Подохла она… Тебе это зачем?

– Что значит – зачем? Я правду хочу… Я всё хочу знать: как её звали, откуда она…

Мать отвернулась, нахмурившись, подпёрла руками себя под живот, с минуту поколебалась. Когда поняла, что дочь не отвяжется, раскрыла подробности:

– Зоюшка Дубанова её звали, из села Песчаное соседнего Краснинского района.

– Это где?

– Это километров пятьдесят, вот так напрямик через лес.

– А тебе кто сказал? Бабушка? – Лидия слушала с неподдельным интересом, приподнявшись на локте.

– Ага! Дождёшься! «Люди добрые» нашептали, в больнице когда лежала. – В этот момент Анна Викторовна осознала, что вела себя так же, а теперь её дочь узнаёт информацию из сторонних источников, хотя должна была услышать от неё. – Со мной в палате попалась наша… ну с того конца (села) одна сведущая – она и ляпнула. Сказала: думала, что я знаю, а меня, как обухом по голове прошибло. Я полгода в себя прийти не могла, мать – бабку нашу на разговор вызвала, она и ввела в курс дела.

– А той, сведущей, кто сказал?

– У неё в Песчаном родня, сама Зоюшка пожаловалась… тёте какой-то: ребёнка, говорит, о́тняли, не отдают. Бабка наша на неё драться кидалась… за меня – видишь, неро́дная мать, а как ко мне прикипела. А та что… прощелыга… Ходила у себя в Песчаном по дворам побиралась, чтоб кто-нибудь ей плеснул, да и утопла в реке.

Лидию обдал ужас, несмотря на то, что последняя новость опровергала убийство Зоюшки Дубановой бабкой и в яме её никто не закапывал.

– Мам, вот с этого места поподробней… Когда утопла?

– На праздники – Первомай.

– А год?

Анна Викторовна начала высчитывать от даты своего рождения:

– Та-ак… я значит с сорок первого, а это было весной… мне ещё и года не исполнилось, то получается в сорок втором.

– А как это случилось? – Преждевременная кончина Дубановой снова натолкнула Лидию на версию причастности к её смерти бабы Ени. Мать сидела и излагала то, что нахваталась от пересказчиков, Лидия же являлась первым свидетелем событий и видела собственными глазами борьбу между бабами не на жизнь, а на смерть.

– Утопилась она, пошла к реке и занырнула, – голос Анны Викторовны звучал будто издалека, так как Лидию унёс поток мыслей, и голос этот пробивался в её сознание навязчиво, сквозь рой кишевших подозрений.

– Может помог кто? – спросила Лидия.

– Да кому она нужна? Люди видели, как она к реке бежала и в воду входила, глаза, говорят, стеклянные были, выпученные от безумства… Все шумят, руками машут, а ей хоть бы хны, знай себе бежит. – Викторовна собралась в комок, сжалась. От этих воспоминаний запершило в глотке, она откашлялась. – А выловили её не сразу – течением унесло, где-то внизу по реке прибило.

– А похоронили где?

– Откуда ж я знаю?! – мать бойко среагировала. Снова сникла. – Где-нибудь да похоронили…

– И тебе не интересно узнать? Она же мать твоя… Совсем не интересно: как она выглядела, кем была по жизни, кто были её родители, братья, сёстры?

Анна Викторовна опустила глаза, в руках нашлось что-то невидимое, которое срочно потребовалось перемять и отчистить.

– Может и интересно… Только что теперь об этом говорить? Время прошло… как-никак восемьдесят лет, наверняка ничего не сохранилось. – Она подняла голову, шурша глазами по интерьеру. – Может в Песчаном у кого фотографии остались, только кому их хранить. Потомков она скорее всего так и не оставила, кроме нас, если только ещё кому подкидывала в гнёзда… Не-е… – отмахнулась она, – вряд ли что сохранилось и дом сто пудов снесли.

– Ма-ам… Слышишь?

– Не, навряд ли… – Викторовна продолжала размышлять сама с собой, не обращая внимания на то, как дочь упорно пытается до неё что-то донести.

– Ма, а если я тебе её предъявлю живую?

Анна Викторовна вобрала воздуха так, как наливается воздушный шар, готовый лопнуть. Её лицо повернулось к дочери и в нём угадывалось, что интерес не утратился, что вся её недавняя показная бравада была всего лишь фикцией, на самом деле её очевидно гложило любопытство, очень явное, неподдельное любопытство.

– Так она жива-а? – Викторовна уставилась округлившимися глазами, за её спиной в кадре тихо появился Кураев. – Значит, с шестнадцатого года… Это сколько же ей теперь? Сто шесть?! И всё ещё жива-а?

– Она в больнице, – вмешался зять, чем заставил её обернуться. После того, как она связала всё воедино, правда в своём варианте, но вполне устраивающем Кураевых, приступ холодного безразличия сошёл на нет.

– Вы отвезёте меня к ней? – Тёща крутилась в разные стороны, поочерёдно бросая взгляд то на дочь, то на зятя, только кто и как ей объяснит почему стошестилетняя мать выглядит максимум на тридцать никто представления не имел.

– Отвезём, – сказала Лидия, – но не сейчас. К ней пока никого не пускают.

Муж на заднем плане жестикулировал, тёща оборачивалась – он замирал.

– А если она помрёт, а мы так и не повидались напоследок? – Анна Викторовна продолжала смотреть с окончательно исчезнувшим безразличием, в глазах нарастала не свойственная её деревянному характеру мольба. – Может, если хорошенько попросить, впустят?

– Мам, – зять вошёл в комнату, – вы не виделись восемьдесят лет, днём раньше, днём позже…

– А помрёт?! – во весь голос рявкнула тёща. Стас взглянул на неё с удивлением: ещё недавно он выслушивал через стену её циничные высказывания, что кляп с ней, подохла и ладно…

– Помрёт – похоронишь… выполнишь дочерний долг, – прикидываясь равнодушным, отмахнулся он и всё-таки не удержался, подбавил ещё перца: – или она тебя… вперёд.

– Типун тебе на язык!

Лидия выбралась из постели и направилась в ванную. Вода брызнула, душевая лейка активно зашипела, обволакивая паром зеркала, босая нога наступила на мокрое дно. Когда врачи разрешат посещения, первой пойдёт она, а не мать – её придётся подготавливать постепенно, вводить в курс существования и возможностей Стасовского прибора, хотя та прекрасно знала об увлечениях зятя. Но знать – это одно, верить – другое. На секунду Лидия пожалела, что приоткрыла матери завесу тайны, может надо было смолчать, а с Дубановой разбираться как-то иначе… Может бросить эту кукушку в клинике, всё равно ей никто не поверит, а государство о ней позаботиться, куда-нибудь да пристроит…