Светлана Хорошилова – Дом, которого нет (страница 13)

Что же я натворила, думала Лидия, они ведь с меня живой не слезут, будут подлавливать на каждом неосторожно сказанном слове, выведывать, вопросы задавать, где-нибудь да подловят. С фотоотчётами покончено, с рассказами о прекрасном будущем тоже. Дёрнул же чёрт показывать им эти снимки… Осторожность, во всех действиях должна быть максимальная осторожность, раз мы со Стасом полезли в неизведанное, в реальный квест, к которому инструкцию нигде не найти, ни на одной странице интернета.

– Начнём с того, что я самая поздняя внучка в семье, – сдержанно произнесла Лидия, – и хочу вам сказать в укор, что вы мне с матерью ни хрена ничего не рассказывали, будто я росла в семейке шпионов.

Прокатился ропот.

– Какие же мы шпионы? – возмутилась прабабка, растерявшись от услышанного. – Наша семья уважаемая, мы вреда никому не делали.

– Вот и я о том, – продолжила Лидия. – Так почему вы, уважаемая семья, мне ни одного словечка не рассказали: как вы жили до, во время и после войны? Когда умирали деды – ни слова, как ордена сменяли на мешок пшена… Вы вообще мне ничего не рассказывали! Я даже понятия не имею кто там вернётся с войны – все или не все… Вы мне ни единым словом не обмолвились – нуждались ли вы в чём-то… Уж могли бы рассказать, как ты, бап, из разбомблённой квартиры бежала с детьми сюда, в Витязево, как тащила их с тюками на спине от самой Ольшанки… Я даже ума не дам откуда у тебя зять появился – он ведь не местный… знать об отце ничего не знаю, тоже из семьи шпионов по всей видимости. Про то, что ты трамваем под обстрелом управляла я только на днях узнала. И не знала бы по сей день, если бы не мой чрезмерно общительный муж, который и мёртвого на задушевные беседы разведёт. А теперь вы у меня спрашиваете – чего и как! Воротятся, али не воротятся… Да не знаю я! Понятия не имею! Все вопросы не ко мне – я вам о себе могу что хотите рассказать, без утайки, любые подробности. И мама хороша! Клещами слова из неё не вытянешь… – Лидия прошлась взад-вперёд по избе, приложив к груди ладонь, остановившись, продолжила: – Знаете, как я себя иногда называю? Иван, роду не помнящий!

– Да что ты, детка, окстись! – Потянула к ней руки Алевтина. – По што ж они тебя так, негодные… Ишь они какие! – Она обеспокоенно следила, как у Лидии наворачиваются слёзы. – Ты матре своей передай, коль уж она жива, чтобы всё табе обсказала, как есть, без утайки! Скажи: бабка Алевтина наказ даёт! Всё, что было на протяжении осьмидесяти лет и до того времени, всё! И пусть не удумывает! Шпиёнка какая сыскалась… И ты! – повернулась она к Евгении. – Нечего дитё маять!

Евгения растерянно водила головой с Лидии на мать, с матери на младенца, ползающего по полу, в какую-то минуту и она не выдержала:

– А меня за что попрекать?! – Уставилась она на мать в полном недоумении. – Я сама-то много чево знаю?

– Нынче не знаешь, а к ста годам самая образованная из нас будешь! – размахивая пальцем, проговорила Алевтина.

– И кой-чего ей тоже обсказать? – Разговор продолжился между бабками, будто Лидии не существовало. Бабки смотрели друг на друга в упор, каждая с вызовом.

– Кой-чего ей можешь не сказывать, – ответила вполголоса самая старшая, нацеливаясь поближе к уху, – а уж про ордена и про трамваи могла бы поведать.

Женщины сороковых продолжали пристально сверлить друг друга глазами, тогда вмешалась внучка:

– А что вы там шепчетесь?

Напряжение резко снизилось, бабки разошлись по дому, приступив к текущим делам.

– Сумка-то… продовольствие скиснет в тепле… – Наклонилась Алевтина, сменив тему. – Чево там у тебя на сей раз? – Она начала ворошить, перебирать пакет за пакетом, после чего с воплем вытащила руку. Женщина-пришелец продолжала стоять без изменений. Когда Евгения её одёрнула, хлопнув пальцами по плечу и кивком показав на мать, та зашевелилась.

– Это ананас. – Лидия склонилась над сумкой сама, вытянула его за макушку; острые темы закрылись, теперь всё закрутилось вокруг увесистого заморского фрукта. Где же он растёт – на дереве, или на земле, как картошка, интересовались бабки. Лидии стало стыдно: перепробовав разные его сорта бесчисленное число раз, она понятия не имела как он произрастает, может, на пальмах висит, а может на грядках рядами…

Женщины ананас долго разглядывали, обнюхивали, а когда Лидия собственноручно его разрезала, опасливо попробовали на язык. В результате он их впечатлил – цель была достигнута, даже очень впечатлил, но не в хорошем смысле из-за его приторной чрезмерной кислоты. Старшая так и сказала, что самые незрелые из всех существующих видов яблок, дикие в том числе, куда слаще, чем этот «куст на голове», но они обещали постепенно его использовать, даже вместе со шкурой – по шкуркам они были специалисты. По правде говоря, кислое, некислое, с горечью, недозрелое – им сейчас было не до избирательности в еде.

– А куму вашему доверять можно? – спросила за чаем Лидия.

– Кум наш – очень хороший человек! – ответила прабабка, обмакивая в молоке сухарь, затем протягивая его дяде Роме.

– Надёжный?

Алевтина остановилась, подумала, но ответила не сразу:

– Надёжный. Никак не пойму к чему ты клонишь?

Лидия заговорщицки наклонилась вперёд, завалившись грудью на стол, чуть не опрокинув кружку.

– Я могу через него остальным что-нибудь передать? Ну там гречки, муки…

Проходившая мимо Евгения застыла на месте и от неё повеяло той – бабкой-скупердяйкой, не одобряющей помощь, если речь заходила о посторонних людях, не о её клане. Алевтина была из другого теста – взгляд, полный сострадания, смиренность, покладистость, понимание – если и критика, то всё равно с пониманием. Прабабка облокотилась о колено рукой, покачалась вперёд-назад, размышляя над сказанным, смахнула с фартука невидимые крупинки, снова повернулась к Лидии.

– Передавай, отчего ж не передать. Одно хочу сказать: что ты наша унучка куму сказывать не надо – не поймёть откуда такую убогую к нам занесло.

План созрел молниеносно: следующий раз Лидия будет снабжать всю деревню, хотя бы малыми порциями, здесь любая поддержка на вес золота. В других домах тоже есть дети, наверняка хватает больных, беременных – то-то будет радость при виде кулька с продовольствием, она почувствовала за себя гордость, она стала частью божественного провидения, его рукой. Стас вероятно был прав насчёт неслучайного посыла в виде сна: а может не его выбрали, может это её выбрали…

Уже стемнело, когда Лидина голова проплыла, как буёк на волнах, мимо современных окон. Стас вскочил с места – дверь распахнулась раньше, чем она успела протянуть к ней руку. Его лицо было как никогда серьёзным, сейчас ей влетит за позднее возвращение, по его лицу было видно насколько он возмущён. Кураев ворчал весь вечер, ругал себя за столь неосторожное изобретение, за то, что позволил жене переместиться в первый раз, после чего она стала шнырять туда, как по абонементу, отчитывал её за самовольничество, грозился припрятать белый пульт так, что его никто не сыщет. Он преследовал её, передвигающуюся по дому, и продолжал высказывать недовольства. Только когда она запиралась в ванной или туалете он умолкал, выжидая, что она сейчас выйдет и он продолжит – ей захотелось сидеть там часами, лишь бы он молчал.

Лидия варила ужин, продолжая выслушивать недовольства мужа, доносящиеся из рабочего кабинета через открытую настежь дверь:

– Шесть часов где-то носило… отпускал на двадцать минут – туда и обратно, а она ушла и провалилась… Что там можно делать шесть часов? Что?!»

«…пришла под утро! – возмущалась бабка. – Клуб закрывают в пол первого… Где можно шататься до четырёх утра?»

– Откуда тебе известно во сколько я пришла? – негодовала шестнадцатилетняя Лида. – Ты же спала!

– Я всё слышу.

– Слышишь – это понятно, но откуда тебе известно – во сколько? С чего ты взяла, что в четыре утра, а не в час?

Лида отыскала в кладовой техническое масло и смазала не только петли входной и внутренней дверей, но и заржавелые металлические части калитки, скрипящие при открывании, смазала дважды. Кеды по траве ступали бесшумно – пусть бабка теперь попробует сказать во сколько она вернулась.

После закрытия деревенского клуба Лида с молодёжью сидела у костра, комары заели, мелкая мошкара воронкой увивалась над пламенем, все отмахивались от назойливых насекомых сломленными ветками. Кто-то принёс с собой брагу в трёхлитровой банке, друзья хлебнули прямо из горла, Лида попробовала, сморщилась, но повеселела наравне со всеми, будто выпила полбанки, а не глоток. Время пробегало незаметно, ночь казалась мимолётной, вот только присели – уже четвёртый час.

Лида приближалась к калитке крадучись, открыла её – калитка не издала ни единого звука. На порог ступала осторожно, дверь легко поддалась: петли смазаны добротно. Ночные сверчки стрекотали куда громче движения воздуха, производимого Лидой при ходьбе. Тихо развязала кеды, так же без единого шума прокралась к своей кровати, укладывалась медленно, будто переворачивается с боку на бок во сне, поскрипывая пружинами. Ляжки и колени окоченели от ночной прохлады, теперь под ватным одеялом Лидия чувствовала себя абсолютно счастливой.

– Вы хоть знаете во сколько она заявилась? – разбудил её с утра бабкин доклад родителям, которые только что выгрузились из машины. – В десять минут пятого! Воспитанием заниматься совсем не хотите – ничего путёвого из неё не выйдет, вот увидите! Вон… вылезла с утра из лачужки, заправила кое-как и пошла на реку… Палец о палец не ударит! А дела кто будет делать? – После выжидательной паузы она добавила: – Си-и-идят-посиживают… семечки лущат, будто это их не касается!