Светлана Хорошилова – Дом, которого нет (страница 11)

Незнакомец растворился во мраке, за пеленой полузакрытых век всплыл образ бабы Ени: недовольное выражение лица с узкими, крепко стиснутыми губами мало походило на пугливый облик той девицы с малолетними детьми, за годы произошло кардинальное изменение личности. Лида громыхала шваброй, её городские ручки неумело отжимали тряпку, грязная вода развозилась по полу – бабке это не понравилось. Девчонке пришлось отдуваться за огрехи матери, за то, что та совершенно не приучала её мыть пол, бралась всегда сама, дочь отодвигала в сторону, несмотря на то, что ей уже исполнилось двенадцать. Бабка отчитала Лиду по полной с ругательствами и унижением, упрёки размахнулись на несколько десятков лет вперёд: и замуж её не возьмут, а если кто и возьмёт, то долго она ни с кем не уживётся – список неудач на жизненном пути был нескончаемым. На летних каникулах внучка должна была раз в неделю убирать дом и делала это всегда криворуко, не так, как хотелось бабке.

– Тебя никогда не устраивает, как я мою! – вскричала доведённая Лида. – Я уйду от тебя, совсем уйду!

– Уходи! – ответила баба Еня. – Хоть на все четыре стороны…

Самолюбие было задето, Лида прихватила с собой ведомую подружку – городскую, сочувствующую и несогласную с бабкиным беспределом, готовую составить компанию ради такого дела и отправилась с ней в дальнюю дорогу. Подруги гуляли по кукурузным полям весь день, посетили другие сёла, и так как их занесло на внушительное расстояние от дома, вернулись они лишь поздним вечером.

Бабка встретила Лиду без ругани, правда выглядела взволнованной и только жаловалась, как она всё село обошла в поисках, вплоть до дальних его окраин, вдоль берега вниз и вверх по реке, выспрашивала у каждого встречного, но все разводили руками. Она высматривала на берегу одежду – в их быстрой реке каждый год кто-нибудь да тонул, подозрительно провожала взглядом местных пьянчуг – вдруг они причастны к исчезновению подрастающей смазливой малолетки.

Больше про инцидент ни одна не обмолвилась, бабка перестала попрекать скверной уборкой, Лида убегать из дома. Обе были с характером и сделали свои выводы, почерпнули определённый опыт. Чувствовала ли она вину перед бабкой, Лидия не знала, в противном случае, не прояви она характер, та бранила бы её и дальше. Но в чём же её вина, ведь не со злым умыслом она неправильно отжимает тряпку, ей нужно было показать… А показывать желающих не нашлось.

Утром она съездила на рынок, без Стаса – с ним слишком долго. Рынок был полупустым, но муж нашёл бы и здесь собеседников, а медлить нельзя – её заждались нерешённые дела, уже пятнадцать часов, как они оставались неразрешёнными, подвешенными в воздухе и сверлящими её сердце.

– Вот это ананас! – воскликнул муж.

– Погоди, пока не нам. – Лидия начала укладывать его в сумку пограничного назначения.

– Хе-е-е… Бабкам, конечно, он нужнее… – раздосадовано усмехнулся Стас. – Даже приоритетнее патефона! «Ешь ананасы, рябчиков жуй, день твой последний…»

– Рот закрой!

Слова оборвались, оба притихли в недоумении, Лидия стояла взлохмаченная с исказившимся от гнева лицом. Муж с каждым разом сожалел об эксперименте, стал считать его неудачным: восхищение луной – его мировоззрение, Лидия только нашла дополнительные проблемы, которые усугублялись с каждым очередным заходом в сорок второй.

– Лидуш, ну чего ты так реагируешь-то на всё? Я всего лишь процитировал Маяковского, а ты теперь скажешь, что я «любыми словами» хамлю? Да и не против я, что бабки съедят ананас… И с чего ты вообще взяла, что он им понравится? Лучше купила бы яблок или груш, на худой конец винограду.

– Можешь пока отксерить фотографии, которые мне на почту должна прислать Лиля?

Стас потоптался на одном месте, усваивая полученную информацию и частую смену настроений жены.

– Да не вопрос! – ответил он. – С бабками что ли фотки? – Она прошла молча мимо него. – Ну а с кем же ещё, чего я спрашиваю…

Ксерокс выплюнул листы – итого восемь штук, на каждом по нескольку снимков. Лидия после длительного изучения стала укладывать их в файл, в нём они плохо сворачивались, откинула файл, сложила листы вчетверо.

– С доказухой у тебя теперь всё в порядке! – снова съязвил Стас, протягивая последний листок, который он тоже долго изучал с неподдельным интересом.

Её напрягало и раздражало всё происходящее, было одно желание – побыстрей смыться в «соседний» дом.

– Дальше продвинусь… – Стас расположился за компьютером, запуская свои программы, – додумаюсь, как выбирать время и место, настрою, к примеру, семнадцатый год – будем с тобой печатать листовки для большевиков!

Он осёкся, заметив, что она раньше времени поволокла сумку к выходу, молча наблюдал, как она облачается в вещи того времени – рабочую униформу для переправки продовольствия, необходимого, чтобы как можно ближе подобраться к нынешним дням. Лидия у выхода остановилась, подумав, произнесла:

– Вообще-то… большевики моих раскулачили, как самых зажиточных в нашей деревне…

В этот момент он обратил внимание, что блок уже включен: провод протянулся до самой розетки – не валялся на полу, как обычно. От прибора времени исходил тихий гул – и это был никак не повседневный монотонный шум, издаваемый другим блоком – системным из ниши компьютерного стола, а зазывание в прошлое, становившееся такой же повседневностью в этом доме.

– Уже уходишь? – Он оторвался от намеченных дел и стянул с носа полудетские очки.

Дверь закрылась, Лидина голова прошествовала перед окнами, подобно буйку, плывущему по волнам.

– Как на работу стала ходить, – отпустил он напоследок комментарий, украдкой приближаясь к окну.

Когда он выглянул, на улице никого уже не было.

__________________________________________________________

Кураев не успел произвести расчёты, поэтому Лидия отправилась по старинке, она присмотрела оптимальное место: наблюдение показывало, что, если зайти за дальний угол современного дома, окажешься с боковой стены крестьянских катухов, на их фоне она сливалась, была незаметней незаметного – серое и чёрное, как одежда и сумка. Стас посчитал, что она унеслась стремглав, мгновенно нажав на кнопку, но Лидия всё ещё стояла за углом притаившись и собиралась с духом, пытаясь расплести паутину из противоречивых мыслей и старых обид. Баул она привалила к фундаменту – в данный момент он не являлся истинной ценностью, лишь промежуточным звеном, инструментом для установки доверительных отношений с диковатыми, на первый взгляд, родственницами.

Пуск.

Сумка резко сорвалась и провалилась в толстый слой снега. При ярком дневном освещении проявились все недостатки: снежный покров был не таким белым – с ошмётками грязи, из швов между брёвнами торчало навозное сено, за туалетом было отведено неприглядное место для помоев. В проёме окна никто так и не обозначился – Лидия не торопилась, прежде внимательно осмотрелась по сторонам и только тогда направилась к дому на разведку, для начала без поклажи. Дверь была заперта, она постучала в окно – никакой реакции. Сердце у неё забилось, набравшись решимости, она отправилась огибать дом – осторожно, крадучись и озираясь.

Обзор улицы за перекошенной калиткой открывался пустующим – сплошное поле с лесом вдалеке, от ближайших посадок доносился стук топора, сменяющийся треском. Она приблизилась к главной двери: в проушины замка был вставлен деревянный клин, привязанный заскорузлой верёвкой, чтобы не терялся в глубоком снегу – как в детстве, ничего не менялось, будто и не было этой современности, скорее наоборот: путешествие случилось в будущее, в двухтысячные, а теперь снова Лидия вернулась домой.

Дверь легко поддалась, она заглянула в комнату – никого не обнаружив, откинула запор на задней двери, снова обошла дом, затолкнула клин в замочные петли, как было, чтобы чужие не беспокоили и через дворовую дверь вернулась внутрь вместе с поклажей. Пристроила сумку в сенях, пользуясь проникающим через открытую дверь световым лучом, сверху набросила мешковину, заперлась. Затем прошла в комнату, расстёгивая на ходу ватник.

Дрова в топку подбрасывались совсем недавно – за дверцей трещал огонь, на печной панели стоял чугунок, от которого исходил аромат печёного картофеля. Она приоткрыла крышку, втянула ноздрями пар, определила: «картохи в тулупах». Последний раз ей посчастливилось отведать картофель, приготовленный в русской печи в кожуре где-то лет в шесть – они тогда увязли на отцовых Жигулях в грязной жиже тогда ещё грунтовой просёлочной дороги, возвращаясь из деревни ранней весной. Отец ходил далеко через поля за трактором – на поездку до дома: попытки выбраться, утомительное долгое ожидание, буксировку, ушёл весь день и единственное съестное, что было у них с собой – картофель в мундирах, приготовленный бабкой в чугунке. Лида с наслаждением стягивала с него тонкую стружку и ела без хлеба и соли – ничего вкуснее в жизни она не пробовала.

Тяжёлая чугунная крышка громыхнула гулким металлическим звуком, пальцы едва не обожглись. Она прошлась по избе: в красном углу висели иконы, накрытые вышитым льняным полотенцем, или рушником, как его тогда называли, на другой стене – большая рамка, вмещающая в себя сразу несколько снимков, некоторые Лидия в будущем держала в руках, но вид у них был более потрёпанный, чем здесь. Она приоткрыла массивный сундук – изнутри пахнуло старьём, сундук был набит вещами – мужскими и женскими: пиджаками, кофтами, возможно, в белом ситцевом платье с богатым шитьём на рукавах кто-то выходил замуж, скорее баба Еня, иначе фасон был бы более устаревшим, а в таком не зазорно пройтись по улице и в двухтысячных, если отбелить да отгладить. На самом дне она нащупала туго связанные носовым платком денежные купюры, долго их изучала, разглядывая с обеих сторон. Спохватившись, быстро спрятала деньги обратно, оглядываясь – не застукал ли её кто-либо за преступлением, пока она разевала рот.