Светлана Гагарина – Странные рассказы (страница 2)
Прошло время. Парня не было. Музыка стала раздражать. И вдруг он снова появился. Слился с толпой. Вернулся!
Маринка ожила. Снова танцы, снова искры, снова взгляды. Он был рядом. Почти касался. А она кокетливо отстранялась. Улыбалась, но не ему. Играла, но сквозь него, уделяя бестелесное внимание другим. Он же теперь – её.
Игра казалась выигранной. Но в какой-то миг он исчез. Опять.
Маринка взволнованно не переставала искать такой желанный силуэт глазами. Сигарет нет – пачка исчезла. Подруги звали – она не слышала. Внутри нарастала досада за своё нелепое поведение.
Минуты тянулись. Вечер таял. Веселье меркло. Надоело всё: музыка, свет, чужие лица. И вдруг – он снова здесь. Серьёзен. Спокоен. Но далёк. Почти не двигаясь в клубных ритмах, слившись с толпой, он пустым взглядом скользил сквозь пространство.
И вновь сумасшедшие чувства захлестнули Маринку. Самодовольство, неотразимость, восторг, надежда. От собственных упрёков не осталось и следа. Ей казалось, он здесь ради неё. Ради её взгляда, её тела в танце. Он выжидает, надеясь на внимание.
Она бросилась в центр зала, кружась в ритме, улыбаясь во весь рот, опьянённая странным чувством непонятного счастья. Какой-то парень начал заигрывать. Она – в ответ. А что такого? Её ведь ждут. Казалось, понятие времени перестало существовать.
И всё было прекрасно – до тех пор, пока снова не стало пусто. Он исчез. И больше не вернулся.
И вот она сидит. Одна. Глаза беспокойно бегают по танцполу. Музыка нервирует. Двигающаяся толпа вызывает злобу. Подруги лишь отвлекают. Радость окончания учёбы? Всё стёрлось. Осталось только жгучее чувство досады.
Лицо, недавно расплывающееся в беззаботной улыбке, заволокло хмурой вуалью, заодно прикрыв сдувшееся чувство собственной неотразимости.
Близился рассвет. Без пяти минут студентки разъехались по домам. Маринка долго не могла уснуть. Она прокручивала в голове каждую деталь, каждое движение, каждый взгляд, жалея о том, что сделала, и о том, чего не сделала. Её вечер – вечер взросления, прощания, надежды – оказался потрачен напрасно.
Ошибка
Танюшка росла девочкой самой обыкновенной, не отмеченной ни гениальностью, ни какой-либо выдающейся особенностью. Средняя школа, серая скамья в университете, и вот она – скромный бухгалтер в ничем не примечательной фирме. Но однажды её словно прорвало: в её жизни появился цвет. Она засияла, будто невидимый до того солнцу бутон, раскрывшийся назло обыденности. Модная одежда, искренний смех, многочисленные подруги, собиравшиеся вокруг неё, как мотыльки на свет.
На работе её обожали за ту лёгкую, почти фантастическую атмосферу, которую она создавала одним своим присутствием. Откуда взялась эта внутренняя метаморфоза, не знал никто, даже она сама. Казалось, Татьяна стряхнула с себя пыль утомительной для неё учёбы, долгих лет серости и последовала за потоком праздника, которого так требовала её, по сути, пустая душа.
Она жила для ощущения лёгкой радости – и радость отвечала ей взаимностью. День за днём, праздник за праздником Танюшка становилась центром притяжения для окружающих. Её не забывали поздравлять, задаривая цветами и подарками, восхищались её живостью и умением быть «в моменте». Ответных поздравлений она почти не отправляла – ей было некогда. Она купалась в своей солнечной орбите, в сотворённом для самой себя пространстве.
Один за другим ухажёры приходили и уходили – слишком неидеальны, слишком обыденны. Пока не появился тот, кто вписался в её картину мира как недостающий штрих. Артём. Его присутствие было еле уловимо, но оно наполняло её жизнь ароматами цветов, столами, ломившимися от подарков, и вниманием, к которому она привыкла и которое требовала от мира. И чем больше она требовала, тем больше этот самый мир восхищался образом жизни Тани с таким фееричным характером, манящим к себе каким-то особенным вдохновением!
Пара сошлась быстро и счастливо. Единственный общий принцип – никаких детей. Дети, по мнению новоиспечённых, это бремя, которое разрушает вечный, созданный годами праздник. Это бессонные ночи, затраты, шум и слёзы. Взрослая дама Татьяна не могла и представить, что сменит свои каблуки на домашние тапки, шёлк и платья – на застиранный халат, а цветочные ароматы – на запах детской присыпки, а столы опустеют от преподносимых даров. Её мир был построен на ней самой, и этот храм был нерушим.
Шли годы. Пыл прежнего веселья угасал. Мысли, ранее пугавшие и безмерно неприятно беспокоившие ум, совсем перестали волновать пожилую душу увядающей женщины. В серьёзно повзрослевшей Татьяне что-то изменилось: незаметно пришло желание тишины, отдыха, размеренности. Подруги оставались рядом, делились рассказами о внуках, о детях, – Таня слушала рассеянно, не имея никакого представления о радостях материнства. Главное, её и по-прежнему не забывали поздравлять ни с одним праздником…
Когда Артём ушёл из жизни, в доме поселилась пустота и ощущение глубокого одиночества. Друзья постепенно растворились во времени. Баба Таня быстро одряхлела, почти не выходила из квартиры, носила один и тот же затёртый халат и изношенные тапочки, которых так боялась в молодости. От некогда блистательной женщины осталась лишь тень, сгорбленная, одинокая, тихая.
В один из унылых дней Таня решила перебрать фотоальбомы. Для неё это были зеркала былой славы – она запечатлевала каждый момент своей искрящейся жизни, в которой блистала. Лица, улыбки, вечеринки… И вдруг из одного альбома выпали фотографии, которых она не помнила. Как они могли выпасть, если молодая Танюшка всегда так кропотливо составляла свои сборники очередных побед, крепя в них каждую фотографию надёжно, в строгой последовательности с произошедшим событием? Артём – молодой, сияющий – обнимает незнакомую женщину. Рядом двое детей: девочка и мальчик, как две капли воды похожие на него.
Таня всматривалась в изображения сквозь толстые линзы очков, с опасно участившимся сердцебиением и дрожащим подбородком. Кто они? Когда? Почему?
Одинокая в одинокой комнате, в полной тишине ей некого было ругать, некого было позвать, некому было рассказать и не с кем было поплакать. Трясущиеся от старости, шока и предательства руки держали фотографии, которые говорили больше, чем слова. Таня осознала: то, что казалось правильным, оказалось ошибкой без права исправления.
На глянцевые лица улыбающихся детей и женщины, которых она не знала, капали слёзы – тяжёлые, немые, безнадёжные. Впервые за долгую жизнь праздник кончился.
Доброта
Шла ожесточённая война. Пули раздирали город на части, снаряды превращали живое в прах. Взвод под командованием лейтенанта Томаса Хокинса стремительно прорывался вперёд, не щадя ни женщин, ни детей.
Томас Х. был ярым ненавистником всей вьетнамской нации, поэтому его автомат стрелял метко и целенаправленно. Маленький город пал под натиском быстро надвигающейся со всех сторон армии, и потерявший пятерых бойцов взвод продолжил уходить в глубь джунглей – туда, где под густым растительным покровом скрывалось подкрепление.
Разведка сообщила о деревне, приютившей партизан, так сильно портивших ход сражения. Приказ был ясен: стереть её с лица земли.
Но джунгли оказались не только укрытием, но и живой, враждебной плотью, приправленной смертью и нечеловеческой изобретательностью.
Солдаты, до сих пор уверенные в своём превосходстве, оказались дезориентированы и почти полностью истреблены, нарвавшись на неожиданные, превосходно замаскированные жестокие ловушки среди незнакомых непроходимых зарослей.
Тех, кого не добили «волчьи» ямы, самострелы, гриндилки и прочая жуткость, добивали вьетнамские партизаны – тени среди листвы, мистическим образом возникающие из земли и снова в ней исчезающие.
Шестерых солдат взяли в плен. В той самой деревушке, которую необходимо было уничтожить, пленных держали в невыносимых условиях, стараясь в буквальном смысле выбить из них необходимую информацию о стратегии и численности армии на подступах к деревне, не гнушаясь самыми изощрёнными пытками.
Лейтенанту повезло больше, если можно так сказать. Ему достался «вьетнамский сувенир». Окутанный страхом, ненавистью и адской болью, не помня, каким образом, он всё же смог высвободить ногу из ловушки. Но от таких глубоких колотых ран он тут же потерял сознание, почти не дышал и казался трупом, что и спасло ему жизнь.
Прошло несколько часов. Смеркалось. Сейчас Томас Х. лежал лицом вниз в жиже из собственной крови, испытывая сильнейшее жжение в ноге, едва замечая жгучие укусы кровососущих насекомых, ползающих по его телу и лицу, пытающихся влезть в носовые и ушные отверстия, в рот, под одежду…
Собрав остатки сил, тяжело дыша, Томас с огромным трудом перевернулся и попытался оглядеться. Вокруг ни единой живой души, только истерзанные тела солдат его взвода. Впереди лежало какое-то внушительных размеров бревно. Видимо, находилось оно там очень давно, потому что густо поросло всяческой местной растительностью. В нём Томас увидел спасение и пополз. Несколько метров до бревна дались ему невероятно сложно.
Полулёжа на мягкой зелёной подстилке у самого бревна, лейтенант думал о трёх вещах: как дожить до завтрашнего утра, где достать спасительный глоток воды и как унять нестерпимую резь в ноге. Всё это казалось невозможным. Томас Х. почувствовал, что вновь начинает терять сознание. Голова кружилась, тошнота подступала к горлу, мучительные судороги пронизывали всё тело, а глаза сами закрывались под тяжестью век. В последнюю секунду недалеко от себя он заметил тёмную фигуру невысокого человека, стоящего неподвижно и, по всей видимости, смотрящего на него. В голове Томаса Х. мгновенно зародились два утверждения: спрятался он хреново и теперь его точно убьют. После этого лейтенант отключился.