Светлана Файзрахманова – Ведьма модной индустрии (страница 2)

– Не то чтобы, но пару раз по жопе ремнём прилетало, – созналась я.

Родители воспитывали меня, я воспитывала родителей – а как иначе? Это обоюдный процесс: в семье всем приходится притираться к совместному быту и взаимному сосуществованию. Папе повезло больше – он часто был в рейсах.

***

Время бежало неумолимо, школьные годы принесли и радости, и тревоги.

Мама заметила, что мне нравится шить одежду для кукол, поэтому часто собирала для этой цели красивые яркие лоскутки и не мешала мне творить. А вы как думали – с малого всё начинается.

Позже, на уроках труда, я научилась шить настоящую одежду, освоила несложное конструирование. Самым желанным подарком на любой праздник для меня был кусочек красивой ткани.

Сидя на диване в гостиной, я самозабвенно листала «Работницу» и «Крестьянку» в надежде наткнуться на новые интересные модели. Позже я выпросила у мамы выписать журнал «Мода», и мы на пару с ней высматривали модные новинки для себя.

– Верочка, какой бог дал вашей дочери такие таланты? – вещала соседка-еврейка в уши моей маме, удивляясь моему новому творению.

Мама здоровалась с тётей Розой, благодарила её и быстро проскакивала в квартиру:

– Какие могут быть боги, двадцатый век на дворе, Гагарин в космос слетал, сказал, никакого бога там не видел.

Но не будем забегать вперёд.

***

– Смотрю я на тебя, Василиса, на твои аккуратные серёжки-гвоздики, и свою школу вспоминаю, – я вздохнула, отпивая остывший чай. – Нас бы за такое к директору отправили. Серьги, даже самые крошечные, считались вызовом. А уж если ресницы подкрасила… Всё, считай, враг народа.

– Правда? – внучка удивлённо вскинула брови. – А нам можно, бабуль. Только неброское, классику. Чтобы без вульгарности.

– Вот именно! «Без вульгарности»… У нас под это определение подпадало всё, что хоть немного отличалось от школьной формы, – я усмехнулась. – Ой, что-то мы заболтались, чай совсем остыл. Беги, моя непоседа, поставь чайник.

Когда она вернулась и снова уютно устроилась в кресле, я продолжила, поймав её внимательный взгляд.

– И ведь не только в школе так было. Выйдешь на улицу – та же история. Ты даже не представляешь, какой однотонной была палитра города. Не цвета, а оттенки пыли: мышиный, асфальтовый, болотный… Все в одинаковых практичных пальто, в одинаковых платьях. Мы ведь носили не просто одежду, мы носили «скромность советской женщины» и «практичность труженицы».

– А что, мода так сильно зависит от политики? – в голосе Василисы прозвучало искреннее удивление.

Я улыбнулась её наивности.

– Милая моя, а разве мода бывает вне политики? Мода – это зеркало времени. И в нашем советском зеркале должно было отражаться всеобщее равенство. А какое может быть равенство в ярких красках и смелых фасонах? Это ведь уже индивидуальность, а она не приветствовалась. Нам так хотелось цвета, воздуха…

И этот воздух ворвался в нашу жизнь вместе с восьмидесятыми. Олимпиада-80 – это был не просто спорт, это был прорыв. В Москву хлынул целый мир – другой, яркий, свободный. Иностранцы в невиданных джинсах, футболках с принтами, белоснежных кроссовках… Для нас это был культурный шок.

«И не только культурный», – усмехнулась я про себя, вспомнив, какой переполох тогда начался. Наших девчонок с сомнительной репутацией предусмотрительно выслали «за сто первый километр», заявив на весь мир, что в СССР секса нет. Так что всё случилось по чистой и светлой любви! И вот эта олимпийская любовь через девять месяцев проявила себя всеми расами мира в наших роддомах. Но об этом своей шестнадцатилетней девочке я, конечно, рассказывать не стала.

– В общем, после Олимпиады лёд тронулся, – продолжила я вслух. – Молодёжь увидела, что мир может быть другим, и потянулась к западной моде. Хотя старшее поколение ещё хранило верность нашим маэстро: Славе Зайцеву, Юдашкину… Этих-то титанов ты знаешь, надеюсь?

– Ну конечно, бабуль, кто ж их не знает, – согласно кивнула она.

– Но главным символом свободы для нас стали джинсы. О, это была не одежда! Это была мечта, пропуск в другой мир. В магазинах их, разумеется, не было. Их «доставали». По великому блату, через десятые руки. Или покупали у фарцовщиков – таких подпольных бизнесменов – за сумасшедшие деньги, отдавая всю стипендию. Настоящая фирмá была на вес золота. И вот ты идёшь в этих заветных синих штанах, и кажется, что весь мир у твоих ног.

***

Лето восемьдесят третьего года навсегда впечаталось в мою память запахом плавящегося асфальта. Мне было одиннадцать, и мир ещё представлялся простым и надёжным, как таблица умножения, которую я знала назубок. Отец, как водится, растворился в работе, оставив нас с мамой вдвоём, и мы летели на юг, в Ростов, в гости к её брату.

Ростов встретил нас густым, тягучим зноем, который, казалось, можно было потрогать руками. Старенькое такси с шашечками на крыше везло нас по широким улицам, и за окном, словно в калейдоскопе, сменяли друг друга залитые солнцем площади. Когда мы проезжали мимо театра, украшенного прохладными струями фонтана, я увидела его – медленно вращающееся колесо обозрения.

Мой детский, сиюминутный восторг выплеснулся наружу: «Мам, давай погуляем, покатаемся!» Но мама лишь устало прикрыла глаза, и по её лицу пробежала едва заметная тень. Дорожная усталость взяла верх. И я, не до конца понимая, но уже чувствуя это, замолчала.

Дома нас ждал стол, уставленный советскими разносолами. Взрослые говорили, смеялись, звенели рюмками, и этот непонятный, убаюкивающий гул окутал меня, и я, сославшись на сонливость, ускользнула в тишину отведённой мне комнаты.

Сон обрушился внезапно, без полутонов и предисловий.

Я стою на ослепительно-белой палубе теплохода. Под ногами ни малейшей качки, вокруг – стеклянная гладь воды и звенящая, неестественная тишина. А на этой белой палубе, как сломанные куклы, разбросаны тела. Много тел. Рядом стоит мама. Она не смотрит на них. Её взгляд устремлён куда-то вдаль, за горизонт, в молочную пустоту, где небо сливается с водой.

Крик вырвал меня из этого кошмара. Я проснулась от собственного голоса, сев на кровати. Комната была залита вечерним солнцем. Мама уже стояла рядом.

– Кошмар приснился? Воды принести? – спросила она.

Я смотрела по сторонам. Сон был таким ярким, как будто всё это происходило на самом деле. Мы гостили у родственников неделю. Я бодро вышагивала с мамой по городу среди величественных памятников. Мама любовалась архитектурными шедеврами города. Одним из ярких моментов стал волнительный подъём на колесо обозрения, с которого открывался захватывающий вид на городские пейзажи. Тёплым солнечным днём мы расслаблялись на песчаном пляже у живописного Дона. Каждое мгновение прогулки в Ростове-на-Дону оставило в душе незабываемые впечатления.

Потом дядя предложил купить билеты на круизный теплоход: он идёт от Ростова-на-Дону до Москвы, а оттуда – поездом добраться домой. Маме эта идея очень понравилась. Мы поехали в речной порт, и я увидела его. Я увидела теплоход «Александр Суворов» и закричала:

– Я никуда на нём не поплыву!

Мама меня еле успокоила и отказалась от этой поездки. Дядя был в шоке от моего поведения. Сказал маме, что у неё неуправляемая дочь – психичка. И нам ничего другого не оставалось, как лететь обратно домой самолётом.

– Это тогда ты первый раз увидела будущее? – спросила Василиса.

– Да, но тогда я сама не поняла, что это было, – созналась я.

***

Каникулы заканчивались, отец вернулся из рейса и рассказал, что произошло в июне с одним из кораблей на Волге. Оказалось, что теплоход, который шёл из Ростова-на-Дону в Москву, на полном ходу врезался в железнодорожный мост. Ошибка штурмана, направившего корабль в несудоходный пролёт, обернулась катастрофой. Погибло 176 пассажиров «Александра Суворова». К тому же, когда теплоход находился под мостом, по нему шёл железнодорожный состав, который рухнул сверху на корабль.

Мама зажала рот ладонью, покосилась на меня, а потом рассказала папе, какой концерт я устроила в речном порту, когда они пытались купить билеты на этот теплоход. Родители долго молча смотрели на меня. Не понятно, что они хотели увидеть: рога с копытами или нимб.

Василиса хихикала.

Потом мама вдруг вспомнила про соседку-еврейку, которая часто поминала богов.

– Надо будет у Розы спросить, какой иконе лучше свечку поставить, – сказала она.

На что отец посоветовал ей не сходить с ума.

Информации о данном происшествии в прессе, естественно, не было. Цензура в СССР работала жёстко, это в двадцать первом веке пишут о том, что было и чего не было, лишь бы рейтинг СМИ поднять.

***

Сентябрь принёс с собой не только запах мокрой листвы, но и новый, совершенно особенный школьный предмет. Урок труда. Для меня, одиннадцатилетней пятиклассницы, это был целый мир, пахнущий машинным маслом, горячим утюгом и, если повезёт, ванилью из духовки.

Наш класс делили пополам. Девочки уходили в свой кабинет, где ровно в ряд стояли швейные машинки, похожие на чёрных лебедей со склоненными шеями. Мы постигали таинство ровных строчек, учились превращать бесформенный кусок ткани в ночную рубашку, а муку, яйца и сахар – в румяный пирог.

А мальчики… Мальчики исчезали за дверью в конце коридора, откуда доносился визг пилы и ритмичный стук молотков. Их мир пах деревом, стружкой и клеем. Они учились тому, что считалось главным мужским умением, – созидать руками. Делать вещи, которые можно потрогать: табуретки, скворечники, полки…