Светлана Еремеева – Семь сувениров (страница 40)

Николай кивал в ответ. Он в последние недели неоднократно возвращался к образу Печушкина. Он все не мог уловить, чем же этот убийца поражал его воображение, почему он не давал ему покоя, и почему он тоже думал, что Печушкин и Радкевич так непохожи… А теперь Шахов все ему объяснил. Теперь все сложилось в его голове. Теперь все встало на свои места. Радкевич был человеком, сражающимся, но побежденным зверем. Печушкин же стал человеком, побежденным компьютером. Да… Человек стоял перед новым вызовом. Если человек старого, уходящего мира преодолел в себе зверя, то этот новый человек, эти новые поколения – Игорь, Вера, Артур, Даниил – всем им еще предстояло сразиться с машиной и компьютером. Либо подчинить себе этот сложного титана, либо подчиниться ему и перестать быть именно человеком. Стать частью чего-то, что, по своей сути, свойственно человеку, но душа, уводящая человека от его механической сути, пока еще сопротивляется…

Маньяк вовсе не парадокс, как это предполагают некоторые современные философы. Как это предполагал сам Волков, начиная писать свои первые культовые романы. Маньяк – вовсе не тот, кто зловеще замахнулся ножом на человеческое общество со стороны, из какого-то мистического небытия. Нет. Маньяк – часть толпы, ее порождение, ее кульминационная негативная точка. Ее нарыв. Хотя он, одновременно, как бы противопоставлен толпе внутри же самой толпы. Он – ее отражение, кривое, искаженное изображение. Не кого-то в отдельности, а каждого в целом – отражение единого лица толпы. Маньяк не различает людей, они лишь объекты-жертвы, у них нет своей судьбы, нет своего я, нет своей боли, им нечего и некого терять. Они – лишь тени, симулякры, формы – наполненные чем-то производственным или же совсем пустые. Маньяк, испытав на заре жизни какую-нибудь психологическую травму, в каждом видит виновника этой травмы. И вовсе не потому, что этот некто напоминает ему обидчика, а потому, что маньяк не различает лиц, для него каждый в толпе есть его обидчик, а значит – потенциальный объект, потенциальная жертва. Ангарский маньяк, убивший более восьмидесяти пяти женщин, сравнивал себя с компьютерным процессором огромной мощности, ему все равно было, кто перед ним. Он просто бил молотком и уносил ноги. Он ни о чем не задумывался. Он ни о чем и ни о ком не жалел. Он говорил, что боролся с «падшими женщинами», а убивал всех подряд – обычных женщин – матерей, жен, сестер, работниц фабрик, учителей, музыкантов, продавцов… Они все были падшими для него. Потому что в толпе – все одинаковые, в толпе нет различия. Мир, превратившийся в единое цифровое тесто объектов – обреченный мир, ком, несущийся в пропасть. Истинным парадоксом является лишь тот, кто однажды обнаруживает себя посреди толпы и понимает, что все вокруг – разные, что все, включая его самого, уникальные. Он начинает различать. У каждого есть свой голос, свое тело, свое лицо, своя мечта, своя боль и своя радость. Этот кто-то выпрыгивает из гулкого потока толпы и оказывается на обочине. Он вырубает все системы и сидит ошеломленный посреди опустевшего пространства оффлайна. Затем он встает. Он идет сам по себе. И каким-то странным образом, за ним, из плотного месива соединенных в общий ком лиц, рук, ног, начинают выпрыгивать другие. И они идут не с ним, они идут совсем близко, но отдельно – они есть субъекты, они есть не часть толпы, а люди. Каждый из них – не часть толпы, а отдельный человек. И каждый такой человек ощущает не смешанность, а общность с другим человеком.

– А что вы слышали о Радкевиче, – спросил Николай. – Я имею в виду, в последнее время?

Шахов заметно помрачнел, глаза налились розоватой жидкостью – то ли слезами, то ли кровью.

– В последнее время? – тихо спросил он. – В последнее время он, как жил все эти годы в колонии для пожизненно заключенных, так и живет… Волкова давно нет, Огнева нет, все жертвы Радкевича давно в мире ином, а он все еще здесь… мемуары пишет…

– Где? В колонии?!

– Да… Издательство одно заинтересовалось. Заключило с ним договор…

– И о чем же?

– Да все о том же… О его убийствах… Взгляд на то, о чем писал Волков, но так сказать с другой стороны… изнутри…

Николай смотрел на Шахова и не верил своим ушам. Он помнил, конечно, что рядом с датой рождения маньяка в личном деле не было даты смерти, но события его преступлений казались такими давними, что возникало ощущение его небытия. А он жил, писал мемуары, ежедневно ходил на прогулки, получал посылки от родственников… Николай протер ладонью уставшие от бессонной ночи глаза и посмотрел в окно… Небо становилось розово-голубым. Светало. Где-то далеко, в самой глубине города, вставало нежно-огненное солнце, на огромном диске которого проступали очертания черных как зола многоэтажных домов.

30

Когда Николай ехал по Московскому проспекту, надеясь быстрее добраться до дома и поспать несколько часов, раздался сигнал смартфона. Звонила Нина. Николай тут же ответил, предчувствуя неладное. Ведь еще несколько дней назад они с дочерью уехали на дачу и не собирались возвращаться в течение недели.

– Коля? – услышал он взволнованный голос бывшей жены.

– Нина, здравствуй! Что-то случилось? Сейчас шесть утра. Вы в городе или на даче?

– Коля, мы в городе. Приезжай срочно. У нас большие неприятности.

– Что-то с Верой? – спросил он, ощущая, как судороги, вызванные тревогой, сковывают тело. Рука, держащая смартфон, задрожала.

– Приезжай, Коля. Я жду тебя.

Она отключилась. Николай нажал на газ и на всех скоростях полетел в сторону своей старой квартиры, где долгие годы он жил сначала с матерью и отцом, а затем с женой дочкой. Квартира располагалась на Вознесенском проспекте, недалеко от Сенной. В столь ранний час дороги были пустыми, и он быстро добрался до места назначения. Когда он выходил из машины, то заметил, что над Мойкой поднимался бледно-голубой туман. Все было тихо, неподвижно и мертво. Он подумал, что так всегда бывает перед каким-нибудь взрывом. Сначала давит тишина, а потом парализует оглушительный залп.

Когда он поднялся в квартиру, то обнаружил, что дверь была открыта нараспашку. Он тут же услышал отдаленные голоса и, как ему показалось, чей-то плач или тихие всхлипывания. Он шел по коридору, заглядывал то в одну комнату, то в другую. Он испытывал при этом странные ощущения. Он впервые за последний год вернулся в свою детскую квартиру. И ему все время казалось, что вот из-за поворота покажется мама или он увидит отца в кресле, читающего вечернюю газету. Но комнаты были пусты. Отец давно умер. Мама жила в Нью-Йорке. Квартира принадлежала теперь его жене и дочери. Он был чужим здесь.

Наконец он добрался до гостиной и увидел Нину. Она сидела на большом бархатном диване. Какой-то мужчина, высокий блондин, видимо тот самый Дмитрий, которого Николай никогда не видел до этого, расположился в кресле недалеко от дивана. В другом кресле сидел еще один человек и что-то записывал в блокнот. Николай почему-то сразу понял, что это был то ли полицейский, то ли следователь. Он держался как Шахов – прямо и твердо. Что-то у всех следователей было общее. Он это уже мог улавливать спустя почти год работы над фильмом о Волкове. Нина наконец заметила Николая и замахала ему рукой. Николай тут же понял, что плакала именно она. Ее лицо было красным, а глаза влажными, с розовым оттенком.

– Что случилось? – тихо спросил Николай, прошел в комнату и сел рядом с Ниной.

Она пристально посмотрела на него и глубоко вздохнула.

– Ну говори же! Где Вера?!

– Вера у себя в комнате.

– Можно ее увидеть?

– Пока нельзя. С ней беседуют.

– Беседуют? Кто?

Николай вопросительно посмотрел на Нину, затем перевел взгляд на того, кого посчитал следователем.

– Да. С ней беседует наш сотрудник, – ответил человек, не отрывая глаз от записей.

– Сотрудник?

– Да. Из отдела по работе с детьми.

– Но что случилось?! Я имею право знать!

Следователь оторвал взгляд от блокнота и отчетливо, размеренно произнес:

– Ваша дочь, а также группа других подростков обвиняется в избиении ребенка.

– Ребенка?!

– Да.

– Какого ребенка?

– Девочки, – тихо сказала Нина. – Это девочка из соседнего подъезда.

– А почему они ее избили?

– Это как раз выясняют. Но не это главное. Девочка эта возможно останется инвалидом. Сейчас выясняют вину каждого. Они ведь еще все это снимали на смартфон и транслировали в интернет.

– Что?!

– Да… – с горечью подтвердила Нина.

– Да, уважаемый, именно так, – заключил следователь. – Мы должны сделать предварительные выводы о мере пресечения.

– Уму непостижимо! Не верю своим ушам! Вера всегда была таким тихим, спокойным ребенком…

Николай растерянно смотрел то на Нину, то на ее знакомого, то на следователя.

– А как вообще вы здесь оказались? Вы же были на даче.

– Меня вызвали по работе, – отозвался знакомый Нины.

– Да, – встрепенулась бывшая супруга Николая. – Это Дмитрий. Из-за всей этой ситуации забыла вас представить друг другу.

Николай посмотрел на Дмитрия исподлобья. Он не мог заставить себя притворяться, что рад знакомству. Дмитрий, по всей видимости, также был не в силах надеть светскую маску и смотрел на Николая крайне недружелюбно.

– Рад, – процедил он.

– И я тоже, – тихо ответил Николай.

В коридоре тем временем послышались шаги. В гостиную вошла Вера в сопровождении женщины в полицейской форме. Николай не верил своим глазам. Он смотрел на дочку и не мог представить, что этот ангелок, который был всегда таким кротким, таким тихим, мог избивать девочку из соседнего двора, да еще и в группе других подростков. Увидев Николая, Вера метнулась к нему и обняла за шею. Николай, в свою очередь, со всей силы обнял Веру и усадил ее рядом с собой.