Светлана Еремеева – Семь сувениров (страница 42)

Николай сел на кровать и пристально посмотрел на дочь. Вера оторвала взгляд от смартфона и уставилась на Николая пустым, холодным взглядом.

– Вера, – тихо сказал Николай. – Ты хоть понимаешь, что вы совершили?

Она молчала.

– Настя, которую вы избили, может навсегда остаться инвалидом. Вы искалечили жизнь человеку. Понимаешь?

Она молча смотрела на него.

– Я даже и не знаю, что сказать тебе, Вера, в такой ситуации…

Она привстала, оперлась на локоть и уставилась на него все тем же неживым взглядом.

– Ты попробуй почувствовать, то, что чувствует сейчас она, – сказал Николай. – Попробуй. Вы не просто искалечили ее. Сломали ей ребро, руку, повредили лицо и глаз, вы навсегда лишили ее возможности жить в полную силу. Она не кукла из твоего смартфона, пойми, она не герой мультфильма. Она человек…

– Человек? – неожиданно отозвалась Вера.

– Да. Человек.

– А что такое человек, папочка? Скажи? Чем он отличается от Шрека или Покемона? Чем он лучше? Ведь он такой несовершенный. Он либо глупый, либо злой, либо просто неинтересный. А они всегда интересны. Они всегда добрые. Они не обманывают. Включишь смартфон или планшет, они всегда с тобой. А люди… Эти твои люди… Они всегда предают. Всегда исчезают, испаряются. Вольно или невольно. Я знать ничего не хочу о твоих людях! И об этой Насте ничего знать не хочу!

– Подумай хотя бы о маме. Как ей теперь быть? Тебе придется, скорее всего, перейти в другую школу.

Вера злобно сверкнула глазами и снова легла на кровать.

Николай стал оглядываться вокруг себя и обратил внимание на новые плакаты, развешенные по стенам детской. Если раньше на них были Верины любимые певцы и актеры, то сегодня он видел изображения Шрека, Кота в сапогах, Губки Боба, каких-то неизвестных ему диджитал-моделей, которые были так похожи на живых людей. Николай протянул руку и положил ее на ладонь Веры. Она посмотрела ему прямо в глаза. Затем едва ощутимо сжала его пальцы. Николай почувствовал, как ее почти ледяная рука согревалась, становилась теплой. Вера закрыла глаза, медленно провела языком по пересохшим губам, и тут Николай заметил тонкую струю, спустившуюся по ее виску к ушной раковине. Она подняла другую руку, закрыла ею лицо. Все ее тело стало вздрагивать от судорог, которые невозможно было сдержать никакими усилиями, совершающими внутри ее тела тем другим, искусственным, незнакомым Николаю наполнителем такой далекой, такой теперь неправдоподобной, но неожиданно возрождающейся в этом неслышном плаче, – его прежней Веры.

31

Когда Николай вышел от Нины и Веры, было уже больше трех часов дня. Он заехал домой, чтобы покормить кота, который за последние недели, к удивлению Краснова, превратился в настоящего философа. Он больше не фырчал и не выражал негодования, когда Николай неожиданно возникал в прихожей. Он спокойно ждал хозяина, расположившись в кресле напротив входной двери, затем прыгал и молча шел с Николаем на кухню. Он словно понял, что должен смириться и ждать своего часа. Его смирение словно было частью дела, над которым работал Николай.

Просмотрев почту, скопившуюся в электронном ящике, пробежавшись по ленте новостей, в которых, как обычно, кто-то кого-то в чем-то обвинял, проклинал, объявлял санкции, присоединялся к санкциям, приватизировал, манетизировал, объявлял приоритетным или неприоритетным…, Николай выключил компьютер, переоделся и, бросив что-то нежное и подбадривающее коту, склонившемуся над миской в кухне, быстро покинул свое холостятское жилище. Он хотел как можно скорее вернуться на Ждановскую набережную и попытаться найти среди множества бумаг то самое письмо, о котором ему рассказал Шахов. Ему все время казалось, что нечто похожее на письмо он видел где-то в комнатах Волкова, где-то – то ли на полу, то ли на одном из кресел, то ли на диване. Но он не помнил. Это воспоминание почему-то расплывалось, было нечетким.

Когда он подъезжал к дому Волкова, было уже больше шести часов. Стоя на светофоре, он, как обычно, бросил взгляд на огромный экран, возвышающийся над старинным зданием. Все тот же полуобнаженный юноша пил воду из голубоватой бутылки и заманчиво улыбался. Опять юношу поглощала прозрачная волна. Затем возникали буквы АКВА. Снова Николая пронзало какое-то странное ощущение. Возникал все тот же ассоциативный ряд. Появлялся Волков, Александра Генриховна, Константин и Андрей Огнев. Затем все пропадало, погружалось в темноту и начиналось заново. Юноша шел по берегу моря, находил бутылку, откручивал крышку и начинал пить, впиваясь в Николая своими серыми глазами.

Словно очнувшись от забытья, провоцируемого, после бессонной ночи, сильной усталостью, Николай с трудом заставил себя сдвинуться с места. Сзади послышались нервные сигналы клаксонов. Николай рванул и вскоре припарковался на обычном месте. Он вышел из машины, медленно направился к входной двери, открыл ее и стал осторожно подниматься вверх по лестнице. Он шел крадучись, прислушиваясь к каждому шороху, к каждому звуку и нечетким голосам. Все было тихо. Лишь с улицы долетал отдаленный шум перегруженного машинами Большого проспекта.

Едва Николай добрался до четвертого этажа, как тут же заметил, что дверь в квартиру была приоткрыта, из щели вытекала струя приглушенного света. Николай, как в первый день своего приезда на Ждановскую, бросил взгляд на цитату из Данте, нацарапанную на стене слева от двери. Ее попытались стереть, но два слова можно было разглядеть: «Оставь надежду…»

Николай подошел к самому входу и тихо приоткрыл дверь. Он прислушался, внутри было тихо, ни шороха, ни голосов. Он, на цыпочках, пробрался в прихожую и стал медленно продвигаться в сторону гостиной. Со стен на него как-то настороженно смотрели Михаил Горбачев, Рональд Рейган, Константин Черненко, Юрий Андропов. Молчали, но как будто силились предупредить о чем-то. Виктор Цой и Сергей Курехин весело посмеивались, глядя ему в след. Он уже вышел из коридора, завернул за угол, чтобы подойти к рабочему кабинету Волкова, как вдруг почувствовал нечто похожее на взрыв прямо внутри, прямо в самой голове. Кто-то со всей силы ударил его по затылку чем-то тяжелым и, по-видимому, острым. Когда Николай медленно опускался на пол, скользя ладонями по холодной стене, он видел, как какой-то человек тихо, не спеша, уходил по направлению к входной двери. Сознание отключалось. Николай провалился в темный и бесконечно пустой, колодец неподвижности.

Там, внутри, куда он опустился, он лежал посреди какой-то бесконечной дороги. Мимо него проходили тысячи теней. Он видел, что к нему подошел какой-то человек, опустился и долго смотрел на него. Николай сделал над собой усилие и вгляделся в лицо этому незнакомцу. Тот все не отрывался. Лицо его становилось четким, хорошо различимым. Это был Вениамин Волков. На вид ему можно было дать не больше тридцати пяти. Он все смотрел и смотрел какими-то неоднозначными, можно сказать, злыми глазами.

– Ну что ты все ищешь? – тихо спросил тот. – Ищешь, ищешь… И все зря… Не нужно копаться в прошлом. Не нужно пытаться найти виноватых… Это пустое… Это никому не поможет… А вот навредить может очень многим…

– Это же я делаю для вас… – с трудом проговорил Николай.

– Для меня? – удивился Волков. – А я просил тебя?

Волков опустился еще ниже и посмотрел Николаю в самую глубину глаз. Николай видел, какого цвета его радужные оболочки, видел цвет его кожи, видел щетину, проступающую на подбородке. Он почувствовал острый, горький запах сигарет. У него были такие густые ресницы и брови. Николай все смотрел и смотрел.

– Я повторяю тебе, – прошептал Волков. – Это никому не поможет… А вот навредить может очень многим…

Он медленно встал и пошел прочь. Николай все лежал, не было сил подняться. Неожиданно все вокруг него стало разъедающе светлым. Появился огромный зрительный зал. Он понял, что лежал посреди сцены и все зрители смотрели на него. Они орали как безумные и аплодировали. В толпе он отчетливо увидел лицо Вити Некрасова. Он стоял неподвижно. Молчал. Лицо его выражало какую-то особую, буквально ослепляющую грусть. Николай зажмурился. Когда он снова открыл глаза, Вити уже не было. Лишь бесновались разноцветные маски толпы.

Вокруг себя Николай разглядел музыкантов. Он узнал Курехина, Цоя, Федорова, Гребенщикова… За ними, почти неслышно прикасаясь тонкими палочками к ударным инструментам, подпрыгивал Густав Гурьянов. У самой рампы лежал странный предмет, похожий на соединенный воедино огромный плакат, точнее три плаката, наклеенные друг на друга. Вот первый, самый верхний, на котором был изображен Ленин в кепке, медленно отшелушился и упал в сторону зрительного зала. Люди подхватили его и разорвали на куски. Затем отслоился второй плакат с изображением Сахарова. Сахаров отделился от изображения, сел, облегченно вздохнул, снял очки и протер их салфеткой. Затем он встал с плаката и медленно пошел за кулисы. Наконец из третьего плаката показался Гаркуша. Он потянулся, махнул рукой в сторону Курехина и Федорова, провел ладонью по желтому ирокезу. Встал, передернулся весь и стал скакать по сцене, делая пируэты. На его пиджаке громко позвякивали медали времен Второй Мировой войны. Гремела музыка, зрители орали, но Николай отчетливо слышал грохот этих орденов и медалей. Грохот буквально бил по нервам, разрывал голову, словно взрыв гранаты.