Светлана Еремеева – Семь сувениров (страница 44)
Краснов прислонился к стене и тяжело вздохнул.
– Неужели этот тип меня опередил, – в отчаянии прошептал он.
– Кто? Тот, что ударил вас? – спросил Даниил.
Николай открыл глаза и пристально уставился на Даниила.
– Так. Что там хотел Исаев?
– Он просил все закончить к завтрашнему дню. Просил завтра начать монтировать и озвучивать фильм. Иначе, он сказал, что передаст все собранные материалы кому-то другому и фильм будет выпущен без нашего участия.
– Сильно сказано…
– Что вы собираетесь делать?
– Что-что… Выполнять приказ начальства…
Даниил ухмыльнулся.
– В таком-то состоянии?
– Да… Ну ты иди… – сказал Краснов. – Мне еще нужно тут кое-что завершить.
– Нет. Я не оставлю вас.
– Я сказал, иди. Не спорь. Мне не до споров.
Даниил еще раз пытливо взглянул на Николая, но убедившись в его непреклонности, нехотя развернулся и побрел в сторону прихожей.
– Подожди, – сказал Николай. – Провожу тебя и закрою дверь.
Когда они проходил мимо фресок, составленных когда-то в конце 1980-х Волковым, Даниил с удивлением смотрел то на одного кумира того далекого поколения, то на другого. Для него многие из этих лиц ничего не значили, ни о чем не говорили. Он все время спрашивал Николая, показывая то на Курехина, то на Ельцина, то на Горбачева, то на Рейгана: А кто это? А кто это?
– Ну ты брат даешь! – Удивлялся Николай. – А еще в журналисты собрался.
– А что, они известные личности?
– Ну как бы да… Если бы их не было, возможно, и нашей нынешней реальности, тоже бы не было. Давай. Учись, студент.
Даниил что-то буркнул на прощание, открыл дверь и прошмыгнул на площадку. Через открытое окно на лестнице долетали сигналы машин. Когда Николай закрыл за Даниилом дверь, то, повернувшись и посмотрев направо, буквально замер от удивления. На том месте, где еще вчера висел тройной палимпсест, составленный из изображений Гаркуши, Сахарова и Ленина, зияла огромная дыра. Кто-то вырвал это тройное панно, а на его месте осталась голая стена и кусок какой-то древней как мир газеты с фотографией, на которой трактористу, стоящему около трактора, какой-то человек в широком пиджаке вручал букет цветов. Все трое – и Ленин, и Сахаров, и Гаркуша – словно преодолели сковывающие их тесные бумажные рамки и сбежали из этой пустой квартиры, вырвались куда-то наружу, растворились в неизвестности.
Николаю стало не по себе. Но он постарался собраться и заглушить это неприятное ощущение, соединяющее воедино чувство реальности и чего-то мистического. В памяти возникли видения, в которые он погрузился, когда упал, оглушенный ударом. Он вспомнил сцену и пляшущего Гаркушу, вспомнил, как Сахаров уходил куда-то за кулисы, и как публика рвала на части плакат с изображением Ленина. Николай еще раз посмотрел на дыру, на изображение счастливого тракториста, на букет цветов, оторвался от двери и медленно побрел в сторону коридора.
Когда Николай дошел до кабинета Волкова и протиснулся внутрь, то какое-то время стоял в нерешительности, глядя на безнадежно огромные кучи из книг, тетрадей, фотографий, ручек, карандашей и множества других предметов, в основном изготовленных из бумаги. Он подумал, что перед его ногами лежал огромный бумажный мир. Не просто книги, а именно те, кто их написал. Они были свалены – один на другого, лежали словно в обмороке. Вот из-под Толстого выглянул Достоевский, а за ним показался Тургенев, дальше Лесков, потом Пушкин, Лермонтов, Баратынский. Дальше бумажные прямоугольники и квадраты превращались в Гёте, Шиллера, Гюго, Золя, Диккенса, Бальзака, Дюма, Бодлера, Пруста… Превращения не прекращались. Комната наполнялась телами, множеством обездвиженных тел. Николай тер руками лицо, тряс головой, но видения не исчезали. Они лежали с открытыми неподвижными глазами и молча смотрели на него.
Вот недалеко от правой ноги Артюра Рембо он разглядел ту самую фотографию, на которой человек в берете пил квас. Картинка начинала оживать. Тела писателей растворялись в воздухе. Зато появлялась огромная желтая бочка. У крана сидела тучная женщина, подносила к темно-коричневой струе прозрачную кружку и наливала квас. К ней подходили человек за человеком, брали кружки, шли в сторону опустевших книжных полок и растворялись в темноте. Человек в берете все пил и пил свой нескончаемый квас и хитро смотрел на Николая.
Николай решил не отвлекаться на этот пристальный, буквально сверлящий его насквозь взгляд и попытался осмотреться вокруг. Он искал письмо. Обязательно желтое, в конверте с марками, старое, потрепанное… Но ничего не находил. Все было напрасно. Понимая, что теряет силы, подступала тошнота, он повернулся, вышел в коридор и побрел в сторону комнаты Александры Генриховны. Комната был пуста. На полках – ни одной книги, все они, как и в кабинете Волкова, валялись на полу. В шкафу – ни одного предмета гардероба. Только внизу сиротливо стояла уже знакомая красная туфелька. Он вышел и направился в комнату Василисы. Там тоже было пусто и тихо. Плюшевые зайцы, коты, медведи, резиновый Микки Маус смотрели на него удивленно, словно не понимая, что он хотел найти здесь, среди детских раскрасок и коробок с давно засохшим пластилином. Он постоял какое-то мгновение, раскачиваясь из стороны в сторону. Затем собрал последние силы и побрел в сторону гостиной. Перед глазами все расплывалось. Голова была словно чугунной – тяжеленой и горячей.
Когда он вошел в гостиную, то, включив свет, с сожалением понял, что и здесь взломщик не терял времени даром. Все содержимое книжных полок валялось на полу, диван был немного сдвинут. Старая чашка лежала в углу, от нее откололась ручка. Бутылку с недопитым портвейном отшвырнули в другой конец комнаты. Клетчатое одеяло было расстелено на полу, словно ковер. Николай понимал, что теряет сознание. Он еле стоял на ногах. Перед глазами все скользило и переворачивалось. Он сделал несколько шагов в сторону дивана. В этот момент что-то щелкнуло в голове, да так сильно, что ему показалось, он буквально услышал этот щелчок. Он обхватил голову руками и рухнул на пол, уткнувшись лицом в уголок одеяла.
32
Он открыл глаза, как ему показалось, буквально через пару секунд после того, как упал. В комнате все было тихо. Он поднял голову и с удивлением заметил, что книги, которые только что были разбросаны по полу, стояли ровными рядами на полках шкафа. Аккуратно сложенное одеяло и «Москва-Петушки» занимали свои привычные места на диване. Бутылка с портвейном была чистой, как будто новой, только что купленной в магазине, стояла рядом с диваном, у одной из ножек. Рядом с бутылкой лежала перевернутая чашка, из нее вытекал кофе, явно горячий, дымящийся, рядом образовалась небольшая коричневая лужа, похожая на кровь.
Николай повернул голову влево и онемел от неожиданности. Прямо рядом с ним, буквально в нескольких сантиметрах, лежал какой-то человек. Он не издавал ни звука. Николай не слышал ни дыхания, ни стонов. Тело этого человека было неподвижным, словно затвердевшим. От него явно веяло особым, ледяным холодом. Николай пригляделся и тут же, как ошпаренный, вскочил на четвереньки. Человек, лежащий рядом, был мертв.
Николай подполз поближе, стал приглядываться. Перед ним лежал Вениамин Волков. Он узнал его. Его тело было расположено именно в том месте и в той позе, в какой многие годы назад его нашел участковый и один из его друзей, забивший тревогу. Краснов много раз возвращался к той старой фотографии с места обнаружения его тела и буквально запомнил ее изображение наизусть. Николай придвинулся совсем близко, стал вглядываться в застывающее лицо писателя. Глаза были то ли карими, то ли темно-зелеными. В них отражалась какая-то бесконечная, непреодолимая грусть. Лицо все еще было розовым, но уже покрывалось сероватым налетом смерти. Губы были приоткрыты. На пол изо рта стекала тонкая темно-коричневая струйка слюны, смешанной с кофе.
Николай повернул голову и посмотрел на левую руку Волкова. Она тянулась куда-то в сторону дивана. Указательный палец словно хотел обратить его внимание на что-то скрытое в темноте. Николай стал приглядываться и тут, под самым диваном, разглядел белый лист бумаги, самый кончик. Он тут же подался вперед, просунул руку в щель, между сидением и полом, и вытащил листок.
Прислонившись спиной к сидению, Николай развернул листок. Он то и дело поглядывал на мертвое тело Волкова, как будто надеялся (или, скорее, боялся), что он возьмет, да и очнется. Но ничего подобного не происходило. Писатель лежал неподвижно, постепенно застывал, становился похожим на бронзовый памятник, какие стоят посреди площадей перед зданиями музея или мэрии – с вытянутой рукой, указывающей путь в светлое будущее.
Николай опустил глаза и посмотрел на лист бумаги. Это было письмо. В правом верхнем углу была зафиксирована дата – 1.09.1998, чуть ниже был указан город – Иркутск. С первых строчек Краснов понял, что письмо было написано Андреем Огневым. Это было то самое письмо, о котором прошлой ночью ему говорил Шахов. Последнее письмо.
«Здравствуй, Веня, – писал Огнев. – Ты ни разу не отвечал мне. Но я знаю, что ты читал мои письма и ты хранишь их. Знаю, что они дороги тебе. Даже понимаю, почему не отвечал и уверен, что ты понимаешь, что я знаю, почему… И на это письмо ты не ответишь. Все правильно. Но ты прочитаешь его от первого слова до последнего. Иначе и быть не может.