Светлана Еремеева – Семь сувениров (страница 39)
– И кто же по-вашему попал к нему в лапы? – Николай не отрывался от буквально побелевшего, ставшего глянцевым лица Шахова.
– Так все они и попались… И Саша, и Веня, и Андрюша… Все угодили ему в лапы…
– Объяснитесь.
Шахов переменил позу, сидя в своем глубоком кресле. Видимо правая нога затекла, он вытянул ее и растирал рукой.
– Вообще… Это их семейные тайны… Но, думаю, что вам это можно доверить. Вы не из болтливых. И это вам поможет в ваших поисках. По крайней мере, что-нибудь да прояснит… Они-то вам этого не расскажут… Вы думаете, почему Александра Генриховна приехала в Ленинград? Почему Константин помогал ей? Прямо как добрый волшебник… – Шахов тихо засмеялся.
Николай молча смотрел на него и внимательно слушал.
– Там, в Тарту, ее проиграли в карты.
– В карты?!
– Да. Играли на живых людей и проиграли. Насколько мне известно, в той компании даже был случай проигрыша на убийство. Человека судили. Не расстреляли. У него было смягчающее обстоятельство. Он был одним сыном у престарелой матери. В общем, вытащили. Так вот… Сашу проиграли в карты. В детали вдаваться не буду. По этическим причинам. Вы же ее знаете. Знаете Василису… Скажу только, что Константин был повязан с этой компанией. Он тоже проиграл и по проигрышу совершил какое-то правонарушение. Они его держали под колпаком. Шантажировали. Сашины родители хотели подать в суд после того, что произошло. Но те предложили откуп. Еще пообещали поступление в ЛГУ. Ну и сами понимаете… Помог Волков…
– И что же… Зачем она ему потом была нужна? Он что, тоже был в нее влюблен?
– Да ни в малейшей степени.
– Тогда что же, по-вашему, ему понадобилось от Андрея Огнева? Зачем бы ему с ним расправляться? Наоборот, девушка вышла замуж. Никаких проблем. Все про все забыли…
– Да… Все было бы прекрасно… Если бы речь шла именно о Константине Волкове…
– То есть?
– Вот вам и то есть…
Николай внимательно смотрел на Шахова. Тот помолчал несколько секунд и продолжил.
– Вы слышали что-нибудь о жене Константина?
– Так… Немного…
– А зря. Вам бы получше надо разузнать о ней. Она была дочерью одного очень высокопоставленного чиновника, близкого к министерству культуры. Училась на юридическом. Стала адвокатом.
– Я знаю.
– Так вот… Ходили слухи, что она ревновала Константина к Саше. Это были даже не слухи. Говорили, что между ними действительно что-то было… Но не более, чем эпизодично. И еще до знакомства с Андреем и Веней.
– Так Александра Генриховна вышла замуж. Зачем ревновать?
– О… Вы говорите с позиций рационального человека начала XXI века, а они жили эмоциями, страстями! Они были другими… Никакое замужество в данном случае не было аргументом. Вот она вообразила себе что-то, решила действовать и, возможно, осуществила то, что хотела.
– Так чего она добилась? При чем здесь Андрей? Зачем ей было писать анонимку на него?
– Видимо она надеялась, что Саша уедет обратно в Тарту или поедет за ним, туда, где находилась его колония… Может еще на что-то надеялась… Если бы так случилось, то все бы затихло… Но нет… Она осталась. Вышла замуж за Веню… Еще и вошла в семью Волковых… И таким образом история продолжилась… и длилась вплоть до смерти Вени, вплоть до смерти Андрея… Она продолжается и до сих пор…
– Вы думаете? – спросил Николай, вспомнив человека у двери в квартиру Волкова. В голове возникла темная, абстрактная фигура жены Константина Волкова. Вот она в квартире Андрея пробирается к письменному столу, тянется к полке с книгами, достает томик «Цветов зла», закладывает в него доллары и спешит обратно.
– Не думаю. Уверен, – ответил Шахов. – Воображаете, что кто-то в восьмидесятые просто так разослал те самые письма для Саши, а в девяностых пустил слух о том, что Веня, якобы, предал друга? Что Веня – Иуда? Думаете, что все это произошло спонтанно?.. Вдруг… С того ни сего…? Или кто-то решил подставить Волкова, следуя веяньям девяностых? Когда разоблачали палачей? Или детей палачей? Нет… Это тянется оттуда, из шестидесятых…
– Из шестидесятых?
– Да. С того самого дня, когда к Андрею пришли с обыском. И обвинили в том, что он никогда не делал. И нашли то, чего у него никогда не было.
– Значит, доллары были не его?
– Конечно.
– Его подставили?
– Конечно… Что интересно, Андрюша среди нас всех был самым убежденным комсомольцем. Искренне мечтал вступить в партию. Был настоящим советским человеком. Строил эту свою теорию «твердых» и «нетвердых» миров. Иногда в нем было даже что-то от ангела…
– От ангела?!
– Да. Или от юродивого… от святого… от блаженного… Искренне, по-детски как-то верил во все эти высокие цели, в победу коммунизма. В светлое будущее… То, что он стал потом, после колонии, отшельником или монахом, меня не удивило… Все это было в нем на грани одного с другим, он верил во все эти трансцендентные заветы Ильича, как верят в бога… Не знаю… Но он был душой… светом… Никто из нас мизинца его не стоил… И он… очень любил Веню. Очень любил… До исступления какого-то… Да. Любил Веню и Сашу. Как-то неразделимо. Как одно целое.
Шахов встал с кресла, подошел к шкафу, достал с полки фотографию и протянул Николаю.
– Вот, это они в девятом классе во время нашего похода на Ладожское озеро.
Николай уже видел эту фотографию в квартире Волкова. Вениамин и Андрей были засняты на берегу озера в одних плавках. Андрей обнимал друга за плечо. Вениамин весело смеялся.
– А это наш класс все в том же походе.
Шахов протянул Николаю другую фотографию. На ней были запечатлены человек двадцать молодых людей. Кто-то сидел на корточках, кто-то лежал на земле, а кто-то стоял в полный рост. Все были веселыми, довольными, видимо, что-то кричали тому, кто снимал. У многих был открыт рот и руки тянулись к объективу.
– Это какой год? – спросил Николай.
– Кажется пятьдесят четвертый… Но я могу ошибаться…
– А вы где?
– Я как раз снимаю…
Николай все смотрел и смотрел на этих молодых людей из далеких пятидесятых. Многих из них уже давно не было на земле. И страны, в которой они жили тоже не было на геополитической карте мира… И города Ленинграда тоже существовало… Они жили совсем другой жизнью. Такой непохожей на ту, которой жил Николай и все, кто его окружал сегодня. Он помнил, конечно, самые последние годы той жизни, самый закат той эпохи. Но все было смутно… Все растворялось в потоке прожитых лет… Ему еще не так давно казалось, что то время уже было сложно воссоздать… Что оно потеряно навсегда… Но в последние месяцы, изучая жизнь писателя Волкова, ему стало мерещиться, что постепенно, кадр за кадром, слайд за слайдом, та далекая жизнь словно восстает из пепла. Она как будто давно схороненный и разложившийся труп снова покрывается мясом, сухожильями, венами, кровеносными сосудами, кожей, встает из своей поросшей травой могилы и медленно идет в это новое время. Она жаждет напомнить о себе. Она не хочет, чтобы о ней забывали. Она заслуживает, чтобы о ней помнили. В ней тоже была своя глубина, своя неповторимая нежность, своя любовь, своя музыка. Она не состояла только из ужасов ГУЛАГа, сталинских репрессий, послевоенной разрухи или речей и поцелуев Брежнева. Там жили люди, простые живые люди. Со своими печалями и радостями, со своими трагедиями и триумфами. И он был тоже одним из этих людей. И он хотел обо всем вспомнить. Он хотел, чтобы другие тоже это помнили.
Николай протянул фотографии Шахову.
– У меня тоже сохранились фотографии нашего класса… Только… Боюсь, мы не были так дружны…
– Понимаю, – сказал Шахов. – Ваше поколение было совсем другим… Вы же учились в школе в восьмидесятые?
– Да.
– О… Это совсем другие люди… Совсем другие… Почти уже новые, по ту сторону 1991 года… Хотя и родились еще там…
– А вы делите людей на эту сторону (для вас до 1991) и на ту?
– Да. Конечно.
– И что вы думаете о новом времени?
Шахов пристально посмотрел на Николая, сощурился и громко фыркнул:
– Что я думаю?
– Да.
– Я думаю, что это время не для меня… Не для таких, как я. Мое время прошло.
– Так всегда было. Люди одного поколения не понимали другое.
– Нет, Николай. Теперь все не совсем так, как раньше.
– Что вы имеете в виду?
– А бог его знает… Все неуловимо. Я могу лишь судить по своему опыту. По своей профессии… Я всю жизнь ловил убийц. В основном серийных убийц. Такое видел за свою жизнь, что другой и за один раз бы не перенес, не выдержал бы. Но изменения, которые происходят с обществом, настолько глубинные, что даже убийц того времени я бы назвал именно людьми… может быть в чем-то людьми близкими к зверю… Но эти новые убийцы… они ближе к чему-то иному…
– К чему именно?..
– К чему-то искусственному… В них как будто душу заменили на какой-то механизм или на микросхему. В них совсем нет того, что еще не так давно было в человеке. Нет того, что мы привыкли называть «душой»… Нет эмоций… Нет переживаний… Они похожи на роботов, на героев компьютерных игр, которые просто ходят и убивают… Они должны убить, потому, что так запрограммировано… Если они не убьют, значит проиграют. Не убить для них – конец жизни… я имею в виду короткой жизни, как в игре… Вспомните Печушкина… Он испытывал настоящие приступы рвоты, недомогание, когда понимал, что может не закрасить свой пресловутый квадратик, если не уведет свою очередную жертву в лес и не сбросит ее в канализацию. Квадратик был для него Всем. Не человек. Человек для него – понятие несущественное или… не существующее… А на суде… Вспомните, если вы видели… Он прямо говорил, что не раскаивается ни в чем… Фигуркой больше, фигуркой меньше… Какая мол разница. Главное для него была его шахматная доска, его поле с квадратиками. Он закрасил одно поле полностью… И уже готовился нарисовать второе… Для него не существует понятия – жизни человека. Жизнь для него – квест, компьютерная игра. И люди для него – лишь цифровые человечки из этой игры.