Светлана Дроздова – Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 11 (страница 5)

Ветераны, те, кто прошёл через Ущелье Отражённого Света, через разрушенный город, через Мёртвую Пустошь и Пылающую Бездну, смотрели в одну точку, их лица были каменными, застывшими, как маски древних идолов. В их глазах застыла та особая, глухая усталость, которая приходит после долгой, бессмысленной бойни, когда смерть становится такой же привычной, как собственное дыхание, а боль утраты — такой же обыденной, как утренний холод. Новобранцы, те, кто ещё не успел привыкнуть к этому аду, к этому бесконечному круговороту крови и огня, бледные и растерянные, жались друг к другу, стараясь не встречаться взглядами со старшими, боясь увидеть в их глазах ту пустоту, которая постепенно заполняла и их собственные души. Они ещё не научились умирать и воскресать, как старые волки, и этот страх делал их слабыми, уязвимыми, но одновременно и живыми — теми, кто ещё мог плакать, кричать, молиться.

В центре этого хаоса, на небольшом возвышении, словно на алтаре, воздвигнутом в честь победы, стояла клетка. Чёрная, железная, с толстыми прутьями, оплетёнными новыми, усиленными магическими печатями, которые наложили лучшие маги Домена Щита, она выглядела мрачно и внушительно, как символ власти и одновременно — как напоминание о её хрупкости. Эти печати, сложные, витиеватые узоры, светились тусклым золотистым светом, который то вспыхивал, то угасал, словно дыша в такт с чем-то невидимым. Каждая из них была заклинанием, вплетённым в металл, и они должны были удерживать Корвуса крепче, чем любые цепи. Внутри, прислонившись спиной к холодному металлу, сидел тот, кто когда-то был тираном, повелителем армий, властелином этого мира. Его руки были скованы тяжёлыми кандалами, которые были прикованы к кольцу в полу, и он не мог двинуться больше чем на шаг. Его лицо было бледным, почти серым, словно у мертвеца, на скулах запеклась кровь, а нос — тот самый, который Эйнар сломал накануне — распух, почернел и был перепачкан грязью и засохшей кровью.

Вместо рта торчал грязный, окровавленный кляп, который Ворн запихнул ему накануне. Ткань, когда-то бывшая вражеским знаменем, теперь была пропитана слюной, кровью и грязью, и она искажала лицо Корвуса, делая его похожим на чудовищную маску. Он не издавал ни звука, лишь иногда слышалось его тяжелое, прерывистое дыхание, но его глаза, пустые и безумные, смотрели в одну точку, и в их глубине всё ещё теплилась та странная, отрешённая искра — не надежда, не воля, а что-то более тёмное, что-то, что не могли погасить ни цепи, ни печати, ни унижение. Он ждал. Он всегда ждал. И это ожидание было страшнее любых угроз.

Эйнар стоял в нескольких шагах от клетки, опираясь на меч Рагнара — тот самый, который он взял с могилы брата. Клинок, тяжёлый и холодный, был его опорой, его связью с прошлым, его клятвой, которую он дал умирающему брату. Он не спал всю ночь. Его тело ныло от усталости, рана на спине, полученная в Пылающей Бездне, давала о себе знать тупой, ноющей болью, которая пульсировала в такт сердцебиению. Левая культя, обёрнутая в грязный бинт, пульсировала тем же ритмом, словно там, под тканью, билось второе, чужое сердце — сердце тьмы, которое он унаследовал от Корвуса. Он чувствовал врага — не как человека, а как присутствие. Как тяжелый, маслянистый холод, который просачивался сквозь прутья клетки, сквозь магические печати и оседал в его собственной душе. Эта связь, которую он так и не смог разорвать до конца, тянулась тонкой, невидимой нитью между ними, и он не знал, как избавиться от неё. Она была его проклятием и одновременно — его инструментом, его чутьём, его «Шёпотом Пустоты».

Сейчас он не думал об этом. Он смотрел на пепелище, на лица своих людей, на их раненые тела, на их пустые глаза — и чувствовал, как внутри него поднимается холодная, тяжелая волна. Это не был гнев, не была ярость, которые он привык ощущать в бою. Это было что-то более глубокое. Пустота. Та самая пустота, которую он видел в глазах Корвуса, которая жила внутри него самого и которая, казалось, росла с каждым днём, с каждым боем, с каждой смертью.

К нему подошёл Ворн, тяжело ступая по утоптанной земле. Его лицо, покрытое копотью и мелкой каменной пылью, было мрачным, а в глазах застыла усталость, которую не могли скрыть даже его густые седые брови. Он сплюнул себе под ноги вязкую слюну цвета ржавчины — старый, привычный жест, который он делал всегда, когда чувствовал себя неуютно или когда должен был сообщить плохие новости.

— Потери, командир, — сказал он, и его голос был хриплым, как скрежет камней. — Пятнадцать убитых. Двадцать три раненых. Пятеро из них — тяжело. Ирис уже с ними. Она сказала, что троих мы можем потерять, если не найдём лекарств.

Эйнар медленно кивнул. Он знал, что могло быть хуже. Намного хуже. Если бы маги зеркал не отступили так внезапно, если бы ассасин успела увести Корвуса в лес, если бы они не держали строй, защищая клетку... Он не хотел думать об этом. Цена была уже заплачена, и она была слишком высока. Вместо этого он повернулся к Ворну и спросил, стараясь, чтобы его голос звучал ровно:

— Ассасин?

— Сидит в отдельной палатке под охраной Лис, — ответил Ворн, кивая в сторону небольшого шатра, стоящего чуть поодаль. — Молчит как рыба. Но Лис сказала, что она рано или поздно заговорит. У неё есть на это чутьё. Разведчица умеет слушать, даже когда её собеседник молчит.

— Хорошо, — сказал Эйнар, и его голос был ровным, лишённым эмоций. — Собери совет. Через час выступаем. Мы не можем оставаться здесь. Нас могут снова атаковать. И в следующий раз они придут с большей силой.

— Куда мы идём? — спросил Ворн, и в его голосе послышалось сомнение. Он переминался с ноги на ногу, и этот жест выдавал его тревогу. Старый воин не любил неизвестность, а сейчас она окружала их со всех сторон.

— К Домену Щита, — ответил Эйнар, и его голос стал твёрже. — Это наш последний шанс на передышку. Там, за его стенами, мы сможем перегруппироваться, пополнить припасы и решить, что делать дальше. Нам нужна база. Нам нужны союзники. И нам нужно время.

Ворн нахмурился, потирая переносицу — жест, который он делал всегда, когда был не согласен с решением командира. Он смотрел на Эйнара с тревогой, и в его взгляде читалось: "Ты уверен? Ты знаешь, что делаешь?".

— Правитель Домена Щита не известен своей щедростью, — сказал он. — Он сидит за своими стенами и ждёт, пока чужая война унесёт всех его врагов. Он не даст нам ничего просто так. Он продаст нам помощь за нашу кровь и нашу свободу.

— Я знаю, — ответил Эйнар, и в его голосе зазвенела сталь. — Поэтому я не буду просить. Я потребую. И у меня есть то, что он не сможет игнорировать.

Он развернулся и пошёл к своему шатру, который каким-то чудом уцелел в ночном пожаре, оставляя Ворна стоять рядом с клеткой. Старый воин проводил его долгим, тяжёлым взглядом, и в этом взгляде была тревога. Он знал, что его командир изменился. И эти изменения не всегда были к лучшему.

II

В палатке, куда поместили ассасина, было темно и душно. Единственный источник света — тусклый магический шар, который висел под потолком, отбрасывая на стены длинные, колеблющиеся тени. В этом полумраке лица казались призрачными, а движения — замедленными, словно время в этом шатре текло иначе. Пахло сырой землёй, потом и старой кровью — запах, который смешивался с запахом страха и напряжения. Пленница сидела на земле, прислонившись спиной к центральному столбу, её руки были связаны за спиной, а на ноги надеты тяжёлые кандалы, которые приковывали её к кольцу, вбитому в землю. Она не выглядела испуганной. Её лицо, скрытое чёрной маской, которую так и не сняли, было непроницаемым, и только глаза, тёмные и пронзительные, сверкали в тусклом свете, как у хищника, загнанного в угол. В её взгляде не было отчаяния, только холодная, выжидающая ненависть и странное, почти религиозное спокойствие.

Лис сидела напротив неё на низкой скамейке, сжимая в руке длинный, тонкий нож. Она не угрожала им, не поигрывала им в воздухе — она просто держала его, и это движение было гипнотическим, почти ритуальным. Её единственный глаз был устремлён на пленницу, и в нём не было ни гнева, ни страха. Только холодное, терпеливое любопытство. Она изучала ассасина, как опытный охотник изучает следы, пытаясь понять, что скрывается за этой маской, за этим молчанием, за этим презрением.

— Ты знаешь, что я могу сделать с тобой, — сказала Лис, и её голос был тихим и ровным, как шелест сухой травы. — Я могу заставить тебя говорить. Мне не нужны пытки. Я просто… умею слушать. И я слышу, что ты боишься. Ты боишься не меня. Ты боишься того, что придёт, если ты заговоришь.

Ассасин молчала. Она смотрела на Лис, и в её взгляде не было страха. Только холодная, цепкая ненависть, которая, казалось, была её единственной опорой. Её дыхание было ровным, как у человека, который научился контролировать каждую клетку своего тела. Она сидела неподвижно, как статуя, и только её глаза выдавали бурю, которая клокотала внутри.

— Ты ничего не знаешь, — прошептала она наконец, и её голос был хриплым, как у человека, который долго молчал. — Ты думаешь, что поймала главного. Ты думаешь, что Корвус — это всё. Но ты ошибаешься. Он — всего лишь пешка. Декорация. Настоящий театр начнётся за Доменом Щита.