Светлана Дроздова – Феромон. Формула доминирования (страница 7)
— Этот катализатор — не яд, — сказала она вслух. — Он — проводник. Он показывает, на что способен человек, когда его гормональный фон смещён. Это не проклятие. Это — дар.
---
X. Крючок для следующей главы
Она сидела за столом, перебирая свои записи, когда на столе завибрировал телефон. Старый, кнопочный, без GPS-трекера, который она держала только для экстренных случаев. На экране высветилось сообщение от Лизы.
«Ева, ты видела правки Дымова? Он хочет видеть твой личный проект завтра в 9:00. Сказал, что ты вчера странно копалась в его кабинете. Он в бешенстве. Говорит, что у него в кабинете кто-то был. Ты ничего не знаешь?»
Ева прочитала сообщение дважды. Затем убрала телефон в карман. Её лицо не выражало никаких эмоций. Она была пуста, как фарфоровая чашка, и в эту пустоту уже заливали новый смысл. Действие катализатора ещё не полностью сошло на нет, и страх, который мог бы появиться у нормального человека, был полностью выжжен химией. Осталась только ледяная алгоритмическая ясность.
Она смотрела на сообщение, затем перевела взгляд на запертую клетку с живой крысой. Та сидела в углу, насторожённо водя носом. Она была контрольной группой. Она была инструментом. Она была тестом.
Ева подошла к клетке, присела на корточки и посмотрела на крысу в упор.
— Хорошо, Сергей Иванович, — сказала она тихо. — Приходите. Я тоже приготовила для вас... презентацию личного проекта. Она будет... незабываемой.
Она выключила свет в лаборатории. Крыса завозилась в темноте, но Ева уже не видела её. Она стояла в полной темноте, чувствуя, как на её руке, там, где был укол, медленно восстанавливается кровоток. Ожог от разорванной трубки пульсировал. В голове проносились формулы, планы, сроки. Завтра в девять утра. Совет директоров. Дымов. Лучшее место для демонстрации.
Она улыбнулась в темноте. Улыбка была той же, что и на улице под дождём. Спокойной, безмятежной, почти святой. И от этого она казалась ещё более жуткой.
— Эксперимент начинается, — прошептала она, и голос её растворился в гуле вентиляции, повиснув в воздухе, как обещание.
---
Конец главы 2.
Глава 3. Импринтинг
Эпиграф: «Собака — единственное существо на этой планете, которое любит вас больше, чем себя самого. Я просто исправила это уравнение».
---
I. Объект (07:15)
Бетонный паркинг жилого комплекса «Авроры» дышал холодом. Здесь, на три этажа ниже уровня земли, воздух был тяжёлым, спрессованным выхлопными газами и озоном от мощных трансформаторов. Свет люминесцентных ламп, тусклый и мертвенный, выхватывал из полумрака идеально ровные ряды автомобилей: чёрные «Мерседесы», серебристые «БМВ», несколько бронированных «Лексусов» с тонировкой «ноль-ноль». Это был автопарк людей, которые привыкли, что за ними наблюдают, но сами никогда не смотрят вниз. Они не замечали маленькую фигуру в комбинезоне клининговой службы, которая возилась с ведром у дальней стены.
Ева сидела за рулём прокатного седана уже сорок минут. Машина была неприметной, серой, с пылью на капоте, которую она нанесла сама прошлым вечером, смешав мел и воду. Она стала частью ландшафта. Рядом с ней, на пассажирском сиденье, стоял металлический кейс. Он был покрыт матово-чёрным покрытием, которое не отражало свет и не грелось от рук. Внутри, в слое звукоизолирующей пены, покоились два предмета: шприц-дозатор с маркировкой «Ф-3» и термостатическая капсула, поддерживающая температуру ровно тридцать семь градусов.
Ева смотрела на кейс и слушала собственное сердце. Оно билось ровно, с частотой шестьдесят два удара в минуту. Никакого адреналина. Никакого тремора. Вчерашний укол катализатора полностью выжег из её нервной системы способность к физиологическому страху. Вместо него осталась холодная, кристальная ясность. Она знала, что если что-то пойдёт не так, собака порвёт ей горло за две секунды. Но это знание было абстрактным, как строчка из учебника по анатомии. «В случае повреждения сонной артерии смерть наступает в течение двух-трёх минут», — подумала она. И эта мысль не вызвала у неё никаких эмоций.
Она подняла глаза на зеркало заднего вида. Там, в глубине паркинга, появилась тень. Большая, тяжёлая, двигающаяся с той текучей, опасной грацией, которая свойственна только хищникам. Ротвейлер по кличке Цербер.
Ева не торопясь вышла из машины. Её движения были плавными, почти замедленными, как в старой плёнке. Она взяла ведро и швабру. Дно ведра было двойным: сверху, в открытой части, плескалась мутная вода с каплей дешёвого моющего средства, пахнущего хлоркой. Снизу, в герметичном отсеке, скрывался аэрозольный клапан, соединённый с капсулой в кейсе тонкой силиконовой трубкой, спрятанной в ручке швабры.
Цербер появился из-за бетонной колонны, и Ева впервые увидела его так близко. Он был огромен — весом под шестьдесят килограммов, с мощной грудной клеткой, которая, казалось, была выкована из стали. Его морда была чёрной, как уголь, а глаза — маленькими, глубоко посаженными, с жёлтым отливом, который не предвещал ничего хорошего. Он двигался бесшумно, как призрак, и остановился в двадцати метрах от неё, припав к земле. Мышцы на его загривке взбугрились, шерсть встала дыбом. Он не лаял. Он не рычал. Он просто смотрел на неё, изучая, оценивая, взвешивая. Низкий, утробный гул, похожий на звук работающего дизельного двигателя, заполнил всё пространство паркинга.
Другие охранники — двое мужчин в чёрной униформе — стояли у въезда, слишком далеко. Они курили, смеялись, обсуждали футбол. Они не видели её. Они даже не смотрели в её сторону. Для них она была всего лишь женщиной с шваброй, ещё одним элементом системы, который можно игнорировать. Они не знали, что в этой женщине сейчас решалась судьба их монструозного пса.
Ева опустила ведро на бетон. Швабра стукнула о камень, и звук эхом разнёсся по паркингу. Цербер сделал шаг вперёд. Его уши прижались к голове, он оскалился, показывая влажные, розовые дёсны и ряд белых, как кость, клыков. Слюна капала с его челюстей, оставляя на бетоне тёмные пятна. Он был готов к прыжку.
Ева смотрела ему в глаза. Её пульс оставался ровным. Она знала, что собака читает её. Считывает феромоны страха, напряжение мышц, частоту дыхания. Но там, в её крови, вместо кортизола циркулировал синтетический аналог ювенильного гормона. Он блокировал выброс адреналина, заменяя его нейромедиаторами абсолютного спокойствия. Для Цербера она пахла не как добыча. Она пахла как ничто. Как пустота. Как то, что не является ни другом, ни врагом.
Она медленно наклонилась, делая вид, что выжимает тряпку. Её пальцы нащупали кнопку на рукоятке швабры. Она была маленькой, почти незаметной, но Ева знала её на ощупь, как часть своего тела. Она нажала.
Короткое, едва слышное шипение. Аэрозольный клапан открылся, и облако микродисперсии вырвалось наружу. Оно было бесцветным, без запаха и тяжелее воздуха. Оно осело на морду Цербера, на его влажный нос, на открытую пасть, прежде чем он успел среагировать.
Пес сделал инстинктивный вдох, пытаясь чихнуть. И замер. Его рык оборвался на полузвуке, захлебнулся, как будто кто-то перерезал струну. Зрачки расширились, затягивая почти всю жёлтую радужку непроницаемой чернотой. Он стоял неподвижно, как статуя, и смотрел на неё. В его взгляде не было ни злобы, ни страха. Только растерянность. И тихая, нарастающая боль.
---
II. Доставка катализатора (07:22)
Ева не шевелилась. Она смотрела на пса, затаив дыхание, и считала секунды. Один. Два. Три. Четыре. Пять.
На пятой секунде Цербер качнулся. Его задние лапы подогнулись, и он тяжело опустился на бетон, с громким стуком, который эхом разнёсся по паркингу. Он сидел, тяжело дыша, и смотрел на неё снизу вверх, как на что-то невероятно важное, что только что вошло в его жизнь и заполнило её целиком.
Ева сделала шаг вперёд. Пёс не среагировал. Второй шаг. Третий. Она подошла к нему вплотную, и он поднял голову, глядя на неё. Из его пасти капала слюна, но пена не шла. Токсичность была нулевой — только чистая нейрохимия. Формула Ф-3, которую она разработала прошлой ночью, была идеальна. Она блокировала рецепторы кортизола, заменяя их нейромедиаторами абсолютного доверия. Для собачьего мозга это выглядело как возвращение в логово к вожаку после долгой охоты. Тёплое, безопасное, родное.
Ева опустилась на колени перед Цербером. Она смотрела ему в глаза, и он смотрел на неё. В его взгляде не было борьбы. Только покорность. Только потребность в близости, которая была сильнее голода, сильнее страха, сильнее всех инстинктов, вложенных в него годами дрессировки.
Она протянула руку без перчатки и коснулась его горячего лба, между ушами. Шерсть была жёсткой, но под ней кожа была мягкой и тёплой, как у ребёнка. Цербер вздрогнул всем телом, но не от испуга. Он прижался головой к её ладони, и Ева почувствовала, как его тяжёлое дыхание синхронизируется с её дыханием.
— Тише, мальчик, — сказала она тихо. — Мы идём домой.
Пёс поднялся. Это было медленное, неуклюжее движение, как у пьяного. Его задние лапы слегка подгибались, но он удержался. Он прижался боком к её ноге, и Ева почувстрила, какой он большой. Его плечо достигало её бедра, и она ощущала тепло его тела, его мощь, которая теперь полностью принадлежала ей.
Она посмотрела на часы. Т+6 минут. Время инкубации.