Светлана Дроздова – Фальшивый жених. Предложение (страница 19)

— Мне не нужна жена для любви, Ева, — он впервые позволил себе легкую, циничную ухмылку. — Мне нужен бронежилет. Временный контракт. Срок — два года. Регистрация брака в ЗАГСе. Совместные выходы в свет. Демонстрация глубокого семейного счастья для прессы и совета директоров. Через два года — тихий, цивилизованный развод. Алименты прописываются фиксированной суммой, не привязанной к прибыли, чтобы исключить шантаж.

Ева смотрела на него, чувствуя, как реальность плывет. Это сон. Абсурдный, кафкианский сон. Ее, женщину с фингалом и долгом за коммуналку, снимают на роль миссис миллиардер.

— Вы псих, — констатировала она. — Клинический. Вам нужны ролевые игры? БДСМ-сессии с элементами свадебной церемонии?

— Мне нужно, чтобы совет директоров утвердил проект «Семейный квартал» завтра утром, — отрезал он. Голос стал стальным. — Моя личная жизнь никого не касается, пока она не начинает генерировать репутационные риски. Холостой кобель пугает ипотечников. Семейный тиран вызывает доверие. Вопрос цены, госпожа Лаврова. Чистая математика выживания.

Он выдвинул ящик стола. Достал тонкую синюю папку. Положил перед ней.

— Проект брачного договора. Ознакомьтесь. Юристы оставили поля для подписи. Там прописано всё. Запрет на беременность под угрозой штрафа в пять миллионов долларов. Запрет на общение с прессой. Запрет на смену имиджа без моего письменного согласования. Штраф за попытку завести любовника превышает сумму сделки в десять раз. Документ беспрецедентно жестокий. Читайте внимательно.

Ева открыла папку. Пробежала глазами первые строчки. Юридический язык высокого уровня. Плотность текста такая, что бумага казалась свинцовой.

— Зачем я? — повторила она вопрос, поднимая на него глаза. — В Москве тысячи моделей. Актрис. Светских львиц. Они перегрызут друг другу глотки за этот контракт.

— Модели требуют внимания и начинают верить в свою гениальность, — спокойно ответил он. — Актрисы ломаются на втором месяце, начиная требовать совместных завтраков и духовного единения. Львицы хотят войти в прайд навсегда. Вы единственная, кому плевать на меня. Единственная, кто возьмет деньги и исчезнет в ту же секунду, как штамп позволит забрать ключи от банковской ячейки. Мне не нужен сопливый романтик. Мне нужен титановый сплав отчаяния.

Он встал. Обошел стол. Остановился рядом с ее креслом. Теперь он возвышался над ней, заслоняя свет.

— Ваша мать недавно перенесла операцию на сердце, — тихо сказал он. Ева замерла, перестав дышать. — Кардиостимулятор садится. Врачи городской больницы дают месяц. Частная клиника в Швейцарии готова принять ее завтра утром. Стоимость операции и реабилитации — двести тысяч евро. Плюс новый аппарат, который прослужит двадцать лет. У вас таких денег нет. У вашей матери — тем более. Конкурсный управляющий по делу вашей бывшей фирмы «ТрансЛогистик» готовит ходатайство о вашем привлечении к субсидиарной ответственности. Уголовное дело, Ева. СИЗО номер шесть. Оранжевые робы. Соседки-наркоманки. Срок до семи лет.

Каждый его слово вбивалось в мозг, как раскаленный гвоздь. Он бил точно по открытым ранам. По матери. По тюрьме. По позору.

— Мой договор дает вам иммунитет, — продолжил он. — Миллион долларов США наличными сразу после регистрации брака. Этого хватит закрыть долги фирмы, вытащить вашу задницу из-под уголовной статьи и оплатить матери клинику. Два миллиона после развода позволят вам никогда больше не работать аниматором в костюме пчелы.

Он наклонился ниже. Его дыхание коснулось ее виска.

— Где здесь проституция, Лаврова? Я покупаю ваш интеллект и ваше молчание. А внешность идет бесплатным приложением. Выбирайте. Ваше чистоплюйство против жизни вашей матери. Очень простая математика выживания.

Ева закрыла папку. Пальцы дрожали. Она медленно подняла голову. Посмотрела в его серые, абсолютно пустые глаза.

Вся ее гордость, все ее принципы, вся ненависть к фальши, ради которой она жила — всё это сейчас лежало на одной чаше весов. На другой — пульс кардиостимулятора Марии Ильиничны.

Гордость всегда хорошо кормит тех, у кого есть запас прочности. У Евы запаса не осталось. Остались только кости и злость.

— Кот, — прохрипела она.

Мужчина моргнул. Непредсказуемость вопроса сбила его настройки.

— Что кот?

— Барс. Девять лет. Кастрирован. Болеет мочекаменной болезнью. Ест Royal Canin. В договоре ничего не сказано о животных. Я не оставлю его в пустой квартире на растерзание вашим грузчикам. Он едет со мной. В резиденцию. С полным ветеринарным обеспечением за ваш счет. И лоток будете чистить сами, раз вы такие педанты.

Она блефовала. Ей некуда было идти. Ей нечего было терять, кроме кота. Но готовность пожертвовать двумя миллионами долларов ради облезлого животного делала ее непредсказуемой. А значит — интересной.

Мужчина смотрел на нее несколько долгих секунд. В его глазах промелькнуло нечто похожее на человеческое удивление. Почти уважение.

— Хорошо, — кивнул он. — Пункт внесут дополнительным соглашением. Корпорация берет на себя расходы по содержанию всех биологических активов. Включая Барса и фикус, если он у вас есть.

— Договорились, — Ева протянула руку. Рука дрожала. — Когда свадьба?

— Завтра, — ответил он, пожимая ее ладонь. Хватка у него была железной. — В девять утра нотариус. В десять — медицинский чекап. Справки для ЗАГСа должны быть датированы сегодняшним числом. После обеда мы едем в клинику к вашей матери. Вы скажете ей, что выиграли в лотерею. Или что вышли замуж за банковского служащего. Мне плевать. Главное — она должна увидеть счастье. Эндорфины ускоряют регенерацию тканей. Поняли задачу?

— Я плохой лжец, — напомнила она.

— Сегодня научитесь, — он выпрямился, разрывая контакт. — Машина ждет внизу. Водитель знает адрес клиники. Ваши вещи соберет моя служба протокола. Ничего не пропадет. Даже книги вашей бабушки. Присвоим инвентарные номера. Вперед, миссис Воронов. Нас ждет новая жизнь. Надеюсь, она воняет меньше, чем подвальный театр.

Он развернулся и пошел к выходу из кабинета. Ни разу не обернувшись. Высший пилотаж манипуляции — оставить жертву одну с предложением, которое звучит как спасение, дать иллюзию выбора.

Ева осталась сидеть. Взяла со стола стакан воды. Зубы стучали о стекло. Она сделала жадный глоток.

Затем встала. Поправила платье. Расправила плечи. Стерла с лица остатки страха.

Она посмотрела на свое отражение в черной поверхности монитора. Растрепанная невеста сатаны.

Завтра приезжает фотограф из «Vogue». Ей предстояло сыграть роль счастливой дуры. Роль, которую она только что блестяще прошла на самом главном зрителе своей жизни.

Ева вышла из кабинета. Охрана сомкнула строй.

Сделка состоялась. Механизм судьбы сделал первый тяжелый оборот.

Глава 4: Столкновение

**Часть 1. Геометрия падения (Время: 17:23)**

Максим Воронов вышел из башни «Федерация» ровно в 17:20. Воздух на высоте птичьего полета, где располагался зал заседаний совета директоров, всегда казался ему разреженным — не из-за кондиционеров, а из-за концентрации чужих амбиций и плохо скрываемого страха. Встреча по проекту «Тихая Гавань» прошла успешно юридически, но провально психологически. Акционеры смотрели сквозь него, пытаясь разглядеть за его спиной призрак Анны Сабуровой — слишком умной, слишком острой женщины, которая сегодня утром перевернула их представление о том, кто должен сидеть справа от владельца корпорации.

Он спустился по гранитным ступеням служебного входа. Леонид, начальник смены охраны, уже держал дверь черного Rolls-Royce Phantom открытой. Максим занес ногу над порогом, но остановился. Ему требовалось три минуты абсолютной тишины, чтобы сбросить с плеч вес двенадцати пар глаз, буравивших его затылок.

Вместо салона лимузина он подошел к высокому парапету набережной.

Москва дышала осенью. Ветер нес запах реки, остывающего асфальта и выхлопных газов Садового кольца. Солнце висело низко, окрашивая стеклянные фасады Сити в цвет расплавленного золота. Максим смотрел на город не как девелопер, оценивающий ликвидность квадратных метров, и не как хищник, охраняющий территорию. Он смотрел на него как архитектор смотрит на сложный чертеж — видя скрытые коммуникации, напряжения в конструкциях и точки потенциального обрушения.

В пятнадцати метрах от него, прямо у подножия туристической лестницы, разворачивалось уличное шоу. Четверо молодых людей в черной одежде изображали механические часы. Они двигались рывками, синхронно поднимая руки-стрелки, издавая монотонное «тик-так». Публика — случайные прохожие, зеваки с мороженым и стайка подростков со штативами — снимала действо на телефоны. Это был стандартный городской шум, бесплатный аттракцион для тех, кому нечего делать вечером в среду.

Но среди актеров выделялась одна девушка. Она стояла чуть в стороне от основной группы, играя роль маятника. На ней был огромный костюм пчелы — бесформенный ком синтетического меха кислотно-желтого и черного цветов. Голова-шлем съехала набок, обнажая потную прядь темных волос. Движения ее были резки, почти агрессивны. Если остальные участники перформанса пытались продать зрителям дешевую радость, то эта девушка продавала угрозу. Каждый взмах ее свободной руки рассекал воздух с такой силой, словно она пыталась пробить невидимую стену или разрубить собственные оковы. Это была не актерская игра. Это был выброс чистой физиологической агрессии, замаскированный под искусство.